Никулин Григорий Петрович

29 декабря 1894 - 22 сентября 1965

Григорий Петрович Никулин
1894 — 1965

Последний приговор
Он умер в тишине, от рака, в московской больнице. Никаких трибуналов, никаких расстрельных подвалов — лишь обычная палата и диагноз. Но этот конец был лишь формальным завершением жизни, которая давно уже была приговорена к молчанию. Каждый день после того июльского рассвета 1918 года в подвале Ипатьевского дома был для него отсрочкой. Он прожил почти полвека, но главное событие его биографии уместилось в несколько часов одной ночи, навсегда разделив существование на «до» и «после».

Истоки в тульской пыли
Родился в семье рабочего-оружейника из Тулы, города, дышавшего металлом и углем. Эта среда не рождала философов, она ковала практиков. С пятнадцати лет — токарь на заводе, раннее погружение в суровый мир физического труда и зарождающегося рабочего движения. Революционные идеи приходили не из книг, а через насущную обиду на несправедливость, через разговоры в цеху. Юношеский максимализм быстро нашел выход: вступление в РСДРП(б) в 1917 году было не интеллектуальным выбором, а естественным шагом для того, кто видел в партии инструмент немедленного действия.

Путь к подвалу
Февральская, а затем Октябрьская революция открыли для таких, как он, головокружительные карьеры. Из рабочей среды — прямо в гущу событий. Он оказался в Екатеринбурге, в самом эпицентре гражданской войны. Был назначен помощником коменданта Дома особого назначения — Ипатьевского дома, где содержалась царская семья. Это была не должность, а пост. Пост, требовавший не рассуждений, а слепого исполнения. Его начальником стал Яков Юровский, человек железной воли, который и стал главным режиссером предстоящей драмы.

Главное дело длиною в ночь
В ночь на 17 июля 1918 года приказ Уральского областного совета был приведен в исполнение. Никулин, как один из непосредственных исполнителей, спустился в тот полуподвал. Он не отдавал приказа, но его присутствие и участие были частью механизма уничтожения. Он был винтиком в машине, но винтиком, от которого зависела работа всего механизма. Позже, уже в Москве, эта «заслуга» открыла двери: в 1920-1921 годах он даже возглавлял Московский уголовный розыск (МУР), пытаясь применить жесткость военного времени к послевоенной преступности. Но карьера не задалась. Эпоха нуждалась в других кадрах.

Личность в тени истории
О нем не писали романов и не снимали фильмов. Он не был ни теоретиком, ни лидером. Его фигура — это воплощение понятия «исполнитель». Человек, чья историческая роль свелась к одному акту, настолько чудовищному по масштабу, что он затмил все остальное. После МУРа он занимал ряд второстепенных хозяйственных постов, жил тихо, стараясь не привлекать внимания. В его биографии не было ни громких падений, ни взлетов — лишь одно неизгладимое пятно.

Наследие без памятника
Его имя навсегда вписано в самую мрачную главу русской истории. Оно неотделимо от Ипатьевского подвала. В советское время его роль замалчивалась или упоминалась вскользь, как одного из многих. Для одних он — чудовище, для других — слепое орудие истории. Его жизнь — это пример того, как обычный человек может оказаться в самом центре исторического катаклизма и стать его неотъемлемой частью, заплатив за это всей своей последующей судьбой.

Его судьба — вечное напоминание о цене революционной целесообразности.
Покой, которого он, возможно, так и не обрел.