Роом Абрам Матвеевич

16 июня 1894 - 26 июля 1976

Абрам Матвеевич Роом
1894 — 1976

Тот, кто слышал, как дышит тишина

В Москве середины двадцатых его называли «инженером человеческих душ» без тени иронии — тогда это звание ещё не успело стать казённым штампом. Я помню, как на премьере «Третьей Мещанской» кто-то из зрителей, выходя из зала, сказал: «Он снял фильм про нас, только мы сами не знали, что это — кино». Роом обладал редким даром: он умел делать видимыми вещи, которые обычно остаются за кадром жизни — паузы, взгляды, напряжение между двумя людьми в одной комнате.

Начало, которого не было в афишах

Его детство прошло в Вильно, среди книг и еврейских местечковых напевов. Отец торговал, мать вела дом, но мальчик рано понял, что его настоящий дом — там, где можно спрятаться от громких голосов. Психоневрологический институт, который он окончил в Петрограде, дал ему не столько диплом, сколько зрение: он научился видеть человека как систему нервов, рефлексов, подавленных желаний. Когда после революции он пришёл в театр, а затем и на кинофабрику «Межрабпом-Русь», никто не удивился — этот тихий, внимательный человек словно всегда был готов стать режиссёром.

Путь, проложенный по краю

Карьера Роома складывалась парадоксально. Он начинал с авангарда, с поисков «нового киноязыка», но быстро понял: громкие лозунги и монтажные аттракционы — не его стихия. Его первой громкой работой стали «Привидение, которое не возвращается» — фильм о революционере, который возвращается с каторги и обнаруживает, что мир изменился до неузнаваемости. Зрители выходили ошарашенные, критики хватались за голову: Роом снял политическое кино про одиночество. Власти насторожились, но простили — слишком уж талантливо.

Главное дело: комната на троих

Вершиной его раннего творчества стала «Третья Мещанская» (позже её называли «Любовь втроём») — фильм, который до сих пор кажется выстрелом в упор. История о том, как в тесной коммунальной комнате муж, жена и её любовник пытаются построить «новый быт» по законам советской морали, обернулась трагедией, которую никто не ждал. Роом снимал почти документально: камера подглядывала за героями, как за запертыми в клетке зверями. Ни одного лишнего жеста, ни одной фальшивой ноты. Фильм запретили к повторному показу, но его уже посмотрели миллионы — и каждый узнал себя.

Позже были «Строгий юноша», «Нашествие», «Школа мужества» — работы, за которые он получил Сталинские премии. Но в каждой из них, даже в самых идеологически выверенных, оставалась та самая роомовская интонация: тихая, чуть печальная, словно режиссёр смотрит на героев сквозь стекло, зная, что их счастье — временно.

Личность: запертая дверь

Он был замкнут, почти не давал интервью, избегал шумных компаний. В двадцатые его называли «человеком без биографии» — о его личной жизни ходили смутные слухи, которые он никак не комментировал. На съёмочной площадке Роом говорил тихо, почти шёпотом, и актёры, чтобы расслышать, замирали. Он не терпел фальши и пафоса — мог остановить сцену одним жестом, сказать: «Не верю. Переснимите». И это «не верю» звучало страшнее любого крика.

Наследие: кино, которое осталось за спиной

Абрам Роом ушёл в середине семидесятых, оставив после себя фильмы, которые до сих пор смотрятся как свежий порез. Его не ставят в один ряд с Эйзенштейном или Довженко — слишком камерен, слишком неудобен. Но именно у Роома учились снимать «тихое кино» — то, где главное происходит не в кадре, а между кадрами. Он показал, что даже в советской комнате с высокими потолками человек может остаться с собой наедине — и это одиночество стоит дороже всех коллективных счастий.

Он не кричал — и поэтому его слышат до сих пор.
Спасибо за тишину, которая говорит больше, чем любой монолог.