Пинкензон Абрам Владимирович

5 декабря 1930 - Ноября 1942

Абрам Владимирович Пинкензон
1930 — 1942

Мальчик, который не стал просить

Он не был святым. Не был бесстрашным солдатом с каменным сердцем. Обычный еврейский мальчик из приморского городка, который любил музыку больше, чем собственный страх. Когда пришла беда, он не выкрикивал лозунги — он просто не мог играть по приказу палачей. И это, пожалуй, страшнее и честнее любой показной храбрости.

Упрямый ребёнок со скрипкой

Муся — так звали его домашние — был непоседой. В пять лет он категорически отказался учиться играть на скрипке, и маме пришлось буквально силой заставлять его брать в руки смычок. Он плакал, капризничал, ненавидел гаммы. Но постепенно музыка победила. К десяти годам он уже выступал в санаториях и госпиталях, играл для раненых бойцов. При этом оставался обычным мальчишкой: любил бегать по крышам, дрался с соседскими пацанами, и его комната вечно была в бардаке. Никто тогда не подозревал, какой выбор он сделает через несколько лет.

Последний концерт

Когда немцы вошли в станицу Усть-Лабинскую, Мусе было одиннадцать. Его семья не успела эвакуироваться. В ноябре 1942 года фашисты собрали жителей на берегу Кубани — восемьдесят человек, в основном евреев, стариков и детей. Их выстроили у рва, готовясь расстрелять. Перед казнью офицер заметил, что мальчик держит футляр со скрипкой. Он приказал: «Сыграй нам что-нибудь весёлое, и, может быть, мы тебя отпустим».

Муся сжал гриф так, что побелели костяшки. Он поднял смычок. И вместо польки или вальса заиграл «Интернационал» — гимн коммунистов, мелодию, за которую в ту же секунду можно было получить пулю. Он знал, что делал. Играл он плохо, срываясь на фальшивые ноты — пальцы дрожали от холода и ужаса. Но он не остановился.

Офицер взревел. Мальчика застрелили на месте. Вместе с ним убили отца, мать и бабушку — всех, кто стоял рядом.

Никакого героизма — только правда

Говорят, что перед смертью он выкрикнул: «Я играю за Родину!». Возможно, это додумали позже. В те секунды у него, скорее всего, просто не было слов. Был только страх — липкий, животный, который заставлял сердце биться где-то в горле. И было упрямство — то самое детское, из-за которого он в пять лет отказывался брать скрипку. Только теперь это упрямство стоило жизни.

Слабость? Да. Он мог бы сыграть что угодно, чтобы выжить. Мог бы соврать, разжалобить, попросить. Он не сделал этого не потому, что был героем. Он сделал это потому, что в одиннадцать лет человек уже понимает: есть вещи, за которые стыдно будет перед самим собой, даже если тебя не станет через минуту.

Память без бронзы

В Усть-Лабинской стоит памятник: мальчик со скрипкой. Но настоящая память — не в камне. Она в тех историях, которые передают шёпотом: «А он ведь мог...». Он мог, но не стал. И в этом его урок всем нам — урок не о героизме, а о человеческом достоинстве, которое иногда оказывается сильнее инстинкта выжить.

Тишина на берегу Кубани до сих пор звучит той фальшивой, дрожащей мелодией, которую он сыграл вместо спасения.

Спасибо, Муся, за то, что не стал взрослеть по-другому.