Симонов Евгений Рубенович

21 июня 1925 - 3 августа 1994

Евгений Рубенович Симонов
1925 — 1994

Театр как наследство и бремя
Ему было предначертано жить в тени великого имени. Сын Рубена Симонова, блистательного актёра и легендарного руководителя Театра имени Вахтангова, он с юности ощущал на себе тяжесть ожиданий. Его путь в искусстве — это не триумфальное шествие вундеркинда, а мучительный поиск собственного голоса в гулком зале отцовских заслуг. Он стал режиссёром не по бунтарскому желанию всё сломать, а по почти сыновьему долгу — сохранить и продолжить. И в этом долге крылась его главная драма.

В тени отцовского портрета
Детство и отрочество прошли за кулисами того самого театра, которому он позже посвятит жизнь. Вахтанговская школа была не просто учебным заведением, а домом, где правил его отец. Здесь знали каждую его черту, каждую интонацию, неизбежно сравнивая. Это сравнение могло сломать, но молодой Симонов выбрал иной путь: не отрицать, а впитать, понять изнутри. Он учился не столько на уроках, сколько в тишине пустого зрительного зала, впитывая сам дух места, который позже назовут «вахтанговским». Но этот дух был для него и уютом, и клеткой.

Испытание именем
Его становление пришлось на послевоенные годы, время, когда театр искал новые формы, но требовал верности традициям. Симонов-младший оказался на острие этого противоречия. Его первые самостоятельные работы были встречены с пристрастием: в них искали — и находили — то излишнее почтение к канону, то робкие попытки от него отступить. Он метался между желанием быть современным и страхом предать заветы отца и учителей. Эта внутренняя борьба, полная сомнений и творческих компромиссов, и стала горнилом, в котором закалялся его почерк.

Главная сцена жизни
Возглавив в 1969 году Театр имени Вахтангова, он принял на себя не просто руководство, а груз мифа. Его режиссуру часто критиковали за излишнюю «театральность», за приверженность яркой, почти праздничной форме, унаследованной от отца. В эпоху, когда в моде был бытовой психологизм и социальная острота, его спектакли по русской и зарубежной классике казались некоторым анахронизмом. Он не был революционером-новатором, как Любимов. Его сила была в ином — в бережном, почти реставраторском отношении к актёрской индивидуальности и в умении создавать ансамбль. Государственные премии и звания лишь подчёркивали официальное признание, за которым часто скрывалась титаническая работа по удержанию труппы и традиций в меняющемся мире.

Человек у рампы
По характеру он был полной противоположностью своему харизматичному, светскому отцу. Современники отмечали его сдержанность, даже замкнутость, педантичность в работе и некоторую отстранённость в быту. Он был лишён диктаторских замашек, его авторитет держался не на страхе, а на уважении и профессиональной основательности. Эта внутренняя скромность порой оборачивалась нерешительностью в административных вопросах, а желание всех примирить — компромиссами, которые не всегда шли на пользу искусству. Он нёс свой крест руководителя без внешнего блеска, с тихой, но упрямой преданностью делу.

Наследник и хранитель
Сегодня его наследие — это не манифесты и не перевороты, а сам Театр имени Вахтангова в том виде, в каком он сохранился и выжил в сложные десятилетия. Его главной заслугой стало спасение «вахтанговского стиля» от размывания, сохранение труппы как творческой семьи. Как педагог, он воспитал плеяду актёров, для которых театр — не площадка для самовыражения, а дом. Его сомнения и метания, его верность и осторожность оказались той самой консервативной силой, которая уберегла хрупкий организм театра от распада.

Его жизнь была долгим, честным и негромким ответом на вопрос, заданный ему при рождении.
Спасибо за то, что нёс своё имя не как титул, а как ответственность.