Романовский Борис Васильевич

12 сентября 1933 - 27 июля 2019

Борис Васильевич Романовский
1933 — 2019

Человек, помнивший запах первых катализаторов

В тесной лаборатории на Ленинских горах, где пахло ацетоном и старыми учебниками, Борис Васильевич задерживался дольше всех. Свет под потолком горел до полуночи, а в углу стояла допотопная печь для обжига образцов — он сам её и смастерил. Казалось, он не просто колдовал над пробирками, а разговаривал с ними. Вдруг отставлял колбу, поворачивался к окну и, глядя на огни Москвы, мог рассуждать о том, как молекулы находят друг друга. Этот человек не терпел суеты — и именно его спокойствие, помноженное на одержимость, подарило нам новые реакции, которые раньше считались невозможными.

Детство в тени войны

Двенадцатого сентября 1933-го в семье, где книги ценились выше хлеба, родился мальчик с пытливым взглядом. Довоенное детство Бориса прошло в коммуналке: на кухне кипел самовар, а в воздухе витал запах нафталина и капустного супа. Когда грянула война, ему было восемь. Помню, как он сам рассказывал: «Мы с мамой заклеивали окна крест-накрест, а я всё думал, почему стекло не становится прочнее». Эта детская загадка — про то, как вещества ведут себя под нагрузкой, — осталась с ним навсегда. Отца забрали на фронт, и мальчик научился самостоятельности: сам топил печь, сам штопал рубашки, сам решал, чем занять вечер после скудного ужина. Уже тогда, листая потрепанный учебник химии, он понял: реакции могут изменить мир.

Путь в науку: от студента до профессора

В университет он пришел высоким, немного неуклюжим парнем в поношенном пиджаке. Преподаватели сразу заметили: Романовский не просто учит формулы — он их чувствует. На лекциях по органической химии он не сидел тихо, а коридорах спорил с аспирантами до хрипоты. После защиты диплома молодой специалист устроился в Институт катализа — тогда еще никому не известный. Со стороны казалось, что он обречен: лаборатория с выбитыми окнами, приборы из подручных материалов, вечная нехватка реактивов. Но Борис Васильевич наловчился восстанавливать платину из старых контактов, а спирт перегонять самодельным кубом. В 1960-е он уже защитил кандидатскую, а к середине 1970-х взошел на кафедру МГУ — доктором наук, профессором, человеком, который знает о катализе больше, чем написано в любом учебнике.

Главное дело: гетерогенный катализ

Его имя стало синонимом точности. Романовский разработал теорию, которая объясняла, почему на поверхности одних металлов реакции идут в сотни раз быстрее, чем на других. Он первым догадался, что катализатор — это не пассивная подложка, а живой участник процесса. В 1980-м за цикл работ по механизмам гетерогенного катализа ему присудили Ломоносовскую премию. Тогда же он создал уникальный метод синтеза цеолитов — искусственных минералов, которые до сих пор применяют в нефтепереработке. В лаборатории царил его закон: «Чистота — залог воспроизводимости». Он мог часами отмывать посуду, если замечал, что колба не блестит. Аспиранты боялись его придирчивости, но потом благодарили: их работы не браковали рецензенты.

Характер: тишина и принципы

Вне лаборатории Борис Васильевич был почти незаметен. Носил один и тот же серый пиджак с кожаными заплатками на локтях. Никогда не повышал голоса — но если говорил, его слушали. Помню случай: на кафедральном собрании молодой сотрудник предложил подделать данные, чтобы «уложиться в сроки». Романовский медленно встал, посмотрел на него — и вышел из аудитории. Через час тот же сотрудник сам принес чистовик с правильными цифрами. Никто не смел перечить профессору не потому, что он был строг, а потому что его уважали за абсолютную честность. Студенты знали: если Романовский сказал «да», значит, это правда. Он не любил громких слов, но однажды обронил: «Наука — это не гонка, а внимание. Если ты внимателен, мир откроется».

Наследие: формулы, люди, память

Его уход в 2019-м остался почти незамеченным за стенами химфака. Но те, кто работал с ним, помнят: Романовский воспитал целую плеяду ученых-каталитиков. Его монографии до сих пор лежат на столах в лабораториях, а формулы, выведенные им, вписаны в учебники. Он не оставил после себя мемуаров — только стопки исписанных от руки тетрадей. В них — не просто реакции, а философия: «Катализатор не меняется сам, но меняет всё вокруг. Так и человек: он лишь точка приложения, но без него нет движения».

Он ушел тихо, как и жил, — оставив после себя не шум, а чистоту открытых истин.
Спасибо тебе, Борис Васильевич, за то, что научил нас видеть невидимое — связи, которые держат этот мир.