Крылов Порфирий Никитич (художник)

22 августа 1902 - 15 мая 1990

Крылов Порфирий Никитич
1902 — 1990

Запах скипидара и тишина
В мастерской на Масловке, в предрассветной синеве, пахло скипидаром, маслом и старыми книгами. Тишина была настолько плотной, что слышалось, как ложится мазок на холст, как скрипит половица под неторопливым шагом. Он стоял у мольберта, невысокий, сосредоточенный, и мир за окном — шумный, требовательный, полный плакатной ясности — оставался где-то далеко. Здесь царил иной закон: закон тона, полутона, едва уловимого перехода цвета, где истина рождалась не из лозунга, а из тихого диалога кисти с натурой.

Истоки у тульского станка
Он пришел в искусство не из салонов, а с заводского чертежного стола. Тула, рабочие окраины, школа ремесленных учеников — вот его первые университеты. Карандаш и рейсфедер были для него такими же естественными инструментами, как для отца-рабочего — молоток. Эта привитая с юности честность ремесла, уважение к точной линии и ясной форме станут его творческим кредо на всю жизнь. Даже когда он поступит в московский ВХУТЕМАС, его учителями станут не только художники, но и сама дисциплина взгляда, умение видеть суть за пестротой явлений.

Триединая тень
Его путь в искусстве навсегда сплелся с именами Михаила Куприянова и Николая Соколова. Вместе они стали легендарным Кукрыниксами — творческим коллективом, чья тень была едина, а почерк узнаваем с первого взгляда. Это содружество было уникальным сплавом трех индивидуальностей, где его, Крылова, дар тонкого колориста и лирического пейзажиста находил удивительный баланс с сатирической мощью соратников. Они учились друг у друга, дополняли, спорили и создавали нечто большее, чем сумма талантов.

Две кисти одного мастера
Его карьера — это история человека с двумя кистями в руках. Одна — острая, как скальпель, бичующая перо карикатуриста, создававшая плакаты «Окон ТАСС», которые в годы войны становились оружием. Другая — мягкая, созерцательная кисть живописца-пейзажиста. Его натюрморты и подмосковные этюды, полные тихой, почти музыки цвета, были его личной отдушиной, лабораторией чистой живописи. В них не было места политике, только диалог с природой, светом, временем года. Он умел быть разным, оставаясь собой.

Мозаика тихого гения
По характеру он был полной противоположностью громкой славе Кукрыниксов. Сдержанный, немногословный, даже замкнутый, он растворялся в тени коллективного псевдонима. Его сила была во внутренней сосредоточенности, в упорном, ежедневном труде. Он был тем фундаментальным камнем в триумвирате, на котором держалась не только техника, но и особая, выверенная до миллиметра гармония их совместных работ. Его личность напоминала его же натюрморты: сложную, продуманную до мелочей композицию, где каждая деталь на своем месте.

Наследие в двух измерениях
Его наследие живет в двух измерениях. В памяти страны — как часть могучего сатирического щита Кукрыниксов, бичевавшего фашизм и мещанство. В памяти искусства — как тихий, вдумчивый мастер тональной живописи, поэт скромной русской природы. Его пейзажи, лишенные пафоса, продолжают говорить с нами на языке тишины и созерцания, напоминая, что за любым громким именем стоит сложный, глубокий внутренний мир.

Его тихие этюды — вечный разговор краски с душой.
Благодарность мастеру, нашедшему гармонию между долгом и тишиной.