1892 - 1940
Александр Дмитриевич Козловский
1892 — 1940
**Тот, кто жил в тени света**Он не был тем, чьё имя выносили на афиши огромными буквами. Его не преследовали толпы поклонниц у служебного входа. Но если бы не он, сам воздух в стенах Вахтанговского театра был бы иным, более разреженным и бедным. Он был той самой солью земли, на которой вырастали громкие побеги. Его присутствие ощущалось не как яркая вспышка, а как ровное, надёжное горение — в репетиционном зале, в кулисах, в тишине гримёрки, где он часами мог работать над одной-единственной интонацией.
**Московский мальчик с берегов Яузы**Родился он здесь, в Москве, и город навсегда остался в его пластике, в особой, чуть сдержанной московской смачности речи, лишённой пафоса. Не из театральной семьи, не из богемы. Его путь к сцене не был предопределён, а потому был осознанным и выстраданным выбором. Он пришёл в театр не за славой, а за правдой — той, что рождается в диалоге, в жесте, в молчаливом взгляде со сцены в зал. Учился он жадно, впитывая не только систему, но и сам дух того уникального содружества, что собрал вокруг себя Вахтангов.
**Под крылом Мастера**Попасть в ту первую, легендарную вахтанговскую студию — это уже было знаком избранности. Он был не просто учеником, он был адептом. Я помню, как он стоял на репетициях, чуть в стороне, впиваясь глазами в Евгения Богратионовича. Он ловил не только слова, но и паузы между ними, тот нерв, ту безумную энергию поиска, которая царила тогда. Вахтанговская «неистовая правда» стала и его credo. Он не играл роли, он проживал судьбы, отдавая каждой частицу своей, казалось бы, неброской, но глубокой внутренней жизни.
**Артист ансамбля и тихий режиссёр**На сцене он создавал характеры удивительной психологической полноты. Его герои часто были людьми «второго плана» в пьесе, но на сцене они обретали такую плотность бытия, что оторвать от них взгляд было невозможно. Это был актёр мысли, актёр подтекста. А потом пришло и режиссёрское призвание. Его постановки не гремели, не стремились к эпатажу. Они были честными, выверенными, тонкими, как гравировка. Он умел разговаривать с актёром на одном языке, потому что сам прошёл этот путь от первой роли до понимания целого. Его работа была работой ювелира, а не кузнеца.
**Человек, умевший слушать**В жизни он был удивительно тихим. Не замкнутым, а именно тихим. Обладал редким даром слушать — и человека, и музыку, и город за окном. В его гримёрке всегда стоял порядок, пахло гримом и кофе. Он курил трубку, долго раскуривая её, и в этом был весь его ритм — неторопливый, вдумчивый. На общих сборах говорил мало, но если уж высказывался, все умолкали, потому что знали: Козловский не бросает слов на ветер. В нём не было тени актёрского тщеславия, и в этом была его сила и его трагедия.
**Угасший на взлёте**Ушёл он рано, в сорок восемь, не успев сделать и половины того, что мог и хотел. Театр осиротел. Потеря была не громкой, но очень глубокой, как трещина в фундаменте. О нём не писали много в газетах, но в памяти труппы он остался как эталон профессионализма, как совесть театра. Его роли растворились во времени, ведь кинолент почти не осталось. Но осталась школа, остался принцип отношения к делу, который он передал тем, кто работал рядом.
Память о нём — это память о верности.
Благодарим за тишину, в которой рождалась правда.