Кияшко Григорий Григорьевич

21 января 1919 - 31 марта 1995

Григорий Григорьевич Кияшко
1919 — 1995

Интро: Звук утра

Над Днепром стояла звенящая тишина. Она дрожала в воздухе вместе с туманом, который тяжело стелился над водой. Где-то далеко, у самого берега, плеснула рыба, и этот звук показался оглушительным, словно выстрел. В тумане не было видно ни зги, но Григорий всё равно смотрел туда, на западный берег, где, по слухам, немцы уже вырыли окопы прямо на кручах. Он снял пилотку, вытер вспотевший лоб. Запах реки — тины, сырой травы и железа — смешивался с горьким запахом махорки, тянувшимся из траншеи. Это был запах войны, к которому он так и не смог привыкнуть.

Детство и истоки

Он родился в казачьей станице Уманской, где воздух пропах полынью и хлебом, а главным звуком был перестук копыт по пыльной дороге. Гриша рос среди людей, для которых слово «честь» значило больше, чем «жизнь». Отец, потомственный казак, учил его держаться в седле раньше, чем читать, а мать — молиться перед иконой, шепча слова о защите и милости. Детство пахло свежим сеном и парным молоком, но оно закончилось так же внезапно, как крик петуха на рассвете — громко и бесповоротно, когда в сорок первом году по станице прокатился гул моторизованных колонн.

Путь и становление

Он не стал ждать повестки. Война для него стала не абстракцией из газет, а линией фронта, которую нужно было перейти. Сначала — тяжелое отступление, когда земля горела под ногами, а небо было черным от самолетов. Потом — Сталинград. Тот самый ад, где время измерялось не часами, а атаками. Григорий там научился главному: смерти нет дела до того, боишься ты или нет. Она просто ждет. И нужно успеть сделать то, что должен, пока она не взяла свое. В дыму и грохоте он потерял счет дням, но обрел нечто иное — ледяное спокойствие, которое помогало видеть цель даже сквозь пелену разрывов.

Главное дело: Высота

Осень 1943-го. Река Днепр казалась бесконечной стальной полосой. Командир батальона Кияшко готовил переправу. Он понимал: обычная лодка — это смерть. Нужно было что-то другое. И он нашел. Его солдаты собрали плоты, связав бревна и доски всем, что было под рукой. Под шквальным огнем, когда пули секли воду, как град, они начали переправу. Сам Григорий стоял на первом плоту в полный рост. Он не пригибался. Он смотрел вперед. На том берегу их встретили огнем из пулеметов, но батальон зацепился за клочок земли. Пять суток они держали плацдарм, который потом назовут Кияшковским. Когда закончились патроны, дрались врукопашную. Когда подошло подкрепление, сапоги Григория пришлось отрезать: они набухли от крови, чужой и своей. За эту высоту, за жизни своих солдат, он и получил звезду Героя.

Личность и характер

Он не был пламенным оратором. Григорий Григорьевич говорил редко, но его слова весили больше приказов. В батальоне его называли «Батя» — не за возраст, а за ту спокойную, тяжелую уверенность, которая исходила от него. Он мог выматерить за нечищеный сапог, но потом отдать последний сухарь. В его характере была та самая казачья основательность: если делать — до конца, если защищать — до последнего вздоха. Даже после войны, уже будучи полковником, он оставался тем парнем из станицы, который помнил вкус днепровской воды и запах гари на той высоте.

Наследие и память

Он ушел в марте 1995-го, когда страна, которую он защищал, уже превратилась в другое государство. Но память не подчиняется границам. В станице Уманской его имя носит школа, где мальчишки теперь учатся не воевать, а жить. И каждый год, в день освобождения Днепра, кто-то приносит к памятнику Кияшко горсть земли с того самого плацдарма. Земля пахнет тиной и сырой травой. Тем же, чем пахла война, которую он выиграл.

Майор, ты сделал это. Земля тебе пухом.
Спасибо за тот берег, на котором мы теперь живем.