Фольмер Эдуард Яковлевич

1933 - 23 апреля 2009

Эдуард Яковлевич Фольмер
1933 — 2009

Гул станков и запах утреннего хлева
Февраль тысяча девятьсот тридцать третьего. В бараке «Ново-Романовского» пахнет кислой капустой и махоркой. Ноющий звук пилы-циркулярки режет воздух за тонкой фанерной стеной. В этом грохоте, в холоде, пробирающем до костей даже сквозь одеяло, родился мальчик, которому суждено было накормить страну не хлебом — мясом. Он вдохнул первый раз, и вместе с ним в легкие вошел запах прелых опилок и навоза — запах труда, от которого не убежать.

Хлеб на ладони и земля под ногтями
Детство кончилось в тот самый миг, когда отец ушел на фронт, не обернувшись. Эдуард, еще совсем мальчишка, встал к станку. Он не знал игрушек, он знал нормы выработки. Война отобрала отца, но оставила главное — любовь к земле. Когда грохот снарядов сменился тишиной, он не пошел в город. Он пришел в совхоз, к свиньям. К тем, кто не умеет говорить, но умеет просить есть. И он понял: именно здесь, в этом запахе, в этой грязи, скрыта его судьба.

Голос, который понимали поросята
Он стал звеньевым, и это звучало нелепо. Звеньевой по откорму свиней. Но за этой бумажной должностью стояло нечто большее: он разговаривал со свиньями. Не сюсюкал, а говорил — строго, по-мужски, обещая корм и тепло. Он знал, что поросенку для счастья нужно не много: сухая подстилка, вовремя налитая вода и тишина. Эдуард Яковлевич создавал из хлева лабораторию. Он экспериментировал с кормами, выверял рационы, заставлял животных набирать вес так, будто они готовились к Олимпийским играм.

В семьдесят первом году страна, уставшая от планов, вдруг увидела цифры. Фольмер дал мяса столько, сколько не давали целые фермы. Золотая звезда Героя Социалистического Труда легла на его широкую ладонь. Он не надел её на парад — он положил в карман телогрейки, чтобы не потерять в соломе. Награда была лишь подтверждением того, что он знал и так: нет работы грязной, есть работа, сделанная с душой.

Тяжесть рук и легкость слова
Он не терпел пустых речей. Говорили, что Фольмер молчун. Но когда он брал в руки вилы или ведро с мешанкой, его молчание становилось громче любых приказов. Он учил не словами, а делом: «Свинья не простит тебе лени. Она просто умрет». В его характере не было жалости — была справедливость. Он требовал от людей того, что требовал от себя: чтобы руки помнили тяжесть работы, а сердце — цену каждого килограмма сала.

Солома, укрывшая век
Двадцать третьего апреля две тысячи девятого года он ушел. Тишина, которую он так любил в своем хлеву, наконец-то окружила его полностью. В совхозе, который давно уже не «Ново-Романовский», а что-то другое, его помнят. Помнят, как он шел по двору, чуть прихрамывая, и свиньи, заслышав его шаги, начинали хрюкать — приветствовать. Он не строил заводов, не писал книг. Он просто делал так, чтобы на столе был кусок мяса. И в этом — величие, которое не меркнет.

Спи спокойно, Эдуард Яковлевич. Твоя земля сыта.
Спасибо за тепло, которое ты добывал из грязи.