Пялль Эдуард Николаевич

15 октября 1903 - 13 июня 1989

Эдуард Николаевич Пялль

1903 — 1989

Фраза, вместившая жизнь
Вся жизнь этого человека — это дерзкая попытка примирить поэзию и власть, филологию и партийный устав, эстонское слово и советскую идеологию. Он был рождён для того, чтобы писать романы, но история заставила его подписывать постановления, и эти две линии никогда не сходились в одну.

Детство и истоки
Он появился на свет в семье, где книга была дороже хлеба, в маленьком эстонском городке, где каждый второй мечтал о независимости. Мальчик с острым взглядом и тонкими пальцами рано понял: слова могут быть оружием, а могут — убежищем. В доме говорили по-эстонски, но в школе требовали русский, и эта двойственность навсегда поселилась в его голове: он учился переводить не только языки, но и миры.

Путь становления
Юность совпала с рождением Эстонской Республики, и Пялль влюбился в неё, как в женщину. Он писал стихи, которые никто не печатал, собирал народные песни, корпел над словарями. Но в 1940 году страна исчезла — её проглотил СССР. И тут он сделал выбор, который до сих пор обсуждают историки: он не ушёл в подполье, не эмигрировал, а вступил в партию. Филолог стал комиссаром.

Главное дело
Самое поразительное в его карьере — не то, что он, лингвист, возглавил Верховный Совет Эстонской ССР, а то, как он пытался совмещать несоединимое. Как председатель Президиума, он подписывал указы, высылавшие его же бывших коллег. Как писатель, он выпускал романы, где герои-коммунисты говорили на чистом, музыкальном эстонском языке. Он редактировал «Литературную газету» и одновременно утверждал бюджеты колхозов. Под псевдонимом Hugo Angervaks он писал повести, которые никто не решался назвать антисоветскими, но в которых чувствовалась тоска по утраченной свободе.

Личность и характер
Он носил маску, которая приросла к лицу. На трибуне — железный коммунист, в кабинете — педантичный учёный, дома — человек, перечитывающий эстонский эпос «Калевипоэг» и плачущий над строками о древних богатырях. Его называли «красным профессором», но студенты шептались, что он знает наизусть не только Маркса, но и всех эстонских поэтов-эмигрантов, запрещённых в СССР. Он был слишком эстонцем для Москвы и слишком коммунистом для Таллина.

Наследие и память
После 1950 года его отправили на пенсию, и он вернулся к единственному, что умел по-настоящему — к словам. Пялль написал фундаментальный труд по эстонской лексикографии, который до сих пор стоит на полках каждого филолога. Его романы переиздают редко, но его словари живут. Он оставил после себя странное наследие: язык, сохранённый ценой совести, и власть, полученную ценой одиночества.

Он жил как перекрёсток, где Европа встречалась с Азией, а поэт — с чиновником.
Спасибо ему за то, что в самые тёмные времена он не дал эстонскому слову исчезнуть — пусть даже его собственная жизнь исчезла в тени компромисса.