Веркин Борис Иеремиевич

8 августа 1919 - 12 июня 1990

Борис Иеремиевич Веркин
1919 — 1990

Очевидец эпохи

В тот августовский день 1919 года, когда в Харькове родился мальчик, никто не мог предугадать, что он станет человеком, чьи руки будут держать в себе секреты абсолютного холода. Он появился на свет в мире, где революция уже отгремела, но эхо её ещё гуляло по улицам, а наука только начинала подниматься из пепла. Я видел его много позже — невысокого, с живыми, цепкими глазами, которые, казалось, просвечивали материю насквозь. Он не был похож на типичного учёного из кабинетных легенд — скорее на ремесленника от физики, человека, для которого формула была лишь первой ступенью к эксперименту.

Детство, замешанное на холоде

Он рос в Харькове, в семье, где слово «интеллигенция» означало не столько происхождение, сколько образ мысли. Отец его был врачом, и Борис с детства привык к порядку и дисциплине — но не казарменной, а внутренней, той, что требует от человека постоянного усилия. Помню, как старые профессора рассказывали: уже в школе Веркин удивлял учителей способностью видеть за сухими цифрами живую физику. Он не просто решал задачи — он их чувствовал, как музыкант чувствует фальшивую ноту. И, возможно, именно этот холодный, аналитический ум подвел его к тому, что стало делом всей жизни — физике низких температур, царству, где материя ведёт себя иначе, чем мы привыкли видеть.

Путь в абсолютный ноль

Он пришёл в науку в то время, когда советская физика делала свои первые шаги к мировому признанию. Харьковский физико-технический институт, где он начал работать ещё студентом, был местом, где кипели страсти нешуточные. Я вспоминаю, как его учителя — Ландау, Лейпунский — говорили о нём: «Веркин не боится сложности, он боится только приблизительности». Он не гнался за громкими титулами, но титулы сами находили его. Война застала его в эвакуации, но даже там, в тылу, он не прекращал думать о сверхпроводимости и гелии, о тех состояниях вещества, которые существуют на грани между материей и пустотой.

Главное дело жизни

Академиком АН УССР он стал в 1972 году, но к тому моменту его имя уже было известно далеко за пределами Украины. Он создал в Харькове Физико-технический институт низких температур, который стал Меккой для всех, кто хотел понять, как ведут себя металлы при температурах, близких к абсолютному нулю. Помню, как в лаборатории стоял гул криостатов, как на столах лежали схемы, испещрённые его мелким, но чётким почерком. Он не терпел суеты, но требовал от сотрудников такой же одержимости, какой жил сам. Его работы по сверхпроводимости и магнитным свойствам материалов стали фундаментом, на котором позже выросли целые отрасли науки.

Характер, закалённый жидким гелием

Он мог быть резким, когда видел халтуру, и почти нежным, когда речь заходила о чистом эксперименте. Я помню, как он спорил с молодыми аспирантами: не повышая голоса, но так, что каждое слово врезалось в память. Он не терпел пустых фраз и бюрократической трескотни. Для него наука была не службой, а служением. И это чувствовалось во всём — в том, как он поправлял очки, как медленно затягивался папиросой перед тем, как объявить результат, который переворачивал прежние представления.

Наследие, оставленное на льду

Он ушёл в июне 1990 года, оставив после себя не только институт и сотни научных статей. Он оставил школу — людей, которые мыслят так же ясно и холодно, как жидкий гелий, с которым они работают. Сегодня, проходя мимо здания ФТИНТ в Харькове, я вспоминаю, как он стоял у входа, в старом пальто, и смотрел на небо. Казалось, он искал там ответы на вопросы, которые никто ещё не задал.

Память о нём — не в бронзе, а в тишине лабораторий, где до сих пор слышен гул его установок.
Спасибо, Борис Иеремиевич, за то, что научили нас не бояться абсолютного холода.