Урманов Бексеит

1907 - наши дни

Бексеит Урманов
1907 — наст. время

Тот, чей труд не заслонила эпоха

Старший табунщик смотрел на него с плохо скрываемой досадой — мальчишка, едва доросший до стремени, а уже лезет в самое пекло. Учитель, седой аксакал с выдубленной солнцем кожей, ворчал: «Конь чует неуверенность, как степь чует дождь». Но в глазах старика теплилось одобрение — этот парень из рода, где земля и лошадь были единым целым, не боялся упасть. Товарищи по бригаде вспоминали, как он, ещё будучи подростком, мог часами сидеть возле жеребёнка, приучая его к руке, и как гневался, когда били скотину. Уже тогда в нём зрела та властная, но нежная сила, что позже сделала его хозяином огромного табуна.

Дорога сквозь пыль и время

Соперничество с соседним колхозом стало его университетом. Конюх из соседнего аула, известный на всю область, бросил вызов: «Твои кони дохнут от первой же зимы». Этот упрёк резанул сильнее кнута. Бексеит, не сказав ни слова, ушёл в степь на три дня. Вернулся с новым способом заготовки сена — смешивал ковыль с полынью, зная, что горькая трава спасает от болезней. А весной его табун вышел из зимовки не просто живым, а лоснящимся, сильным. Тот самый конюх, помня обиду, однажды пришёл просить совета. И Бексеит, вопреки всем законам кровной вражды, принял его как брата — показал солонцы и водопои. Любовь, которую он испытывал к лошадям, была сильнее любой мести. Женщины в ауле шушукались, что он ласковее со своими жеребятами, чем иные мужья с жёнами.

Вершина, выкованная руками

В 1947 году, когда страна, зализывая раны, требовала хлеба и мяса, Бексеит сделал невозможное. При плане в 40 жеребят от каждых 100 кобыл он получил 50. Это было не везение, а каторжный труд. Он спал в конюшне, укрываясь попоной, вставал затемно, чтобы проверить, не залёг ли жеребёнок. Предательство пришло оттуда, откуда не ждали — его же помощник, позавидовав, донёс в район, что Урманов якобы «приписывает» головы. Но проверка показала: каждая матка, каждый жеребёнок учтены честно. Указ от 23 июля 1948 года закрепил за ним звание Героя Социалистического Труда. Он получил орден Ленина, но, как вспоминал его сын, надел его только раз — на собрание, а потом спрятал в сундук, сказав: «Не для того я с лошадьми вожусь, чтобы блестеть».

Кремень и бархат

Характер его был соткан из противоречий. Ученик, которого он взял из детдома, вспоминал: «Учитель мог ударить плетью за небрежность, а потом сам же перевязать рану и отдать последний кусок лепёшки». Он не терпел лени, но прощал глупость. Жена, тихая женщина с усталыми глазами, говорила, что дома он был молчалив и строг, но каждую субботу, купая детей в корыте, напевал старые кюи. Его волю не сломил даже голод — в 1933-м, когда вокруг умирали, он тайком поил молоком соседских детей, рискуя быть сосланным за «разбазаривание колхозного добра». В нём жила та древняя, кочевая справедливость, которая не записана в уставах.

Степь, помнящая шаги

Сегодня о Бексеите Урманове редко пишут в учебниках. Но старики в аулах до сих пор показывают на холм, где паслись его кони, и говорят: «Здесь трава слаще — её поливал потом великий табунщик». Его имя не высечено на граните, оно растворено в ветре, что гонит гривы лошадей по бескрайней казахской степи. И каждый раз, когда жеребёнок встаёт на дрожащие ноги, кто-то невидимо шепчет: «Пошёл, малый, не бойся — дед Бексеит присмотрит».

Пусть степь будет вечно зелёной там, где ступала твоя нога.
Спасибо за то, что научил нас видеть душу в существе, которое не говорит, но понимает всё.