31 марта 1933 - 15 января 1998
Борис Георгиевич Татушин
1933 — 1998
️ **Он был воплощением футбольной радости**Если вы хотели увидеть, как выглядит счастье на футбольном поле, вам нужно было смотреть на него. Не на какого-то там забитого голеадора, а именно на Борю Татушина. Когда он получал мяч, казалось, что игра для него — не работа, а чистая, детская забава. Эта его улыбка, чуть лукавая, и стремительный, почти танцующий бег по правому флангу — они запоминались куда больше, чем сухие цифры в турнирной таблице. Мы, мальчишки, болевшие за «Спартак», выходили на дворовые поля и пытались бежать так же легко, с тем же самым азартом в глазах. У него это получалось естественно, будто он и родился в бутсах.
**Мальчик с Зацепы**Он был плоть от плоти московских окраин, вырос в этих самых переулках у Павелецкого вокзала, где футбольный мяч заменял всё. Не было никаких академий, только пыльный асфальт двора, стена сарая вместо ворот и бесконечные часовые матчи «стенка на стенку». Оттуда, с Зацепы, и выкатился этот шустрый, верткий паренёк. Его заметили, взяли в юношескую команду «Крылья Советов», но настоящим домом, алтарем, куда он принёс свой талант, стал, конечно, «Спартак». Он пришёл туда совсем юным, почти мальчишкой, и сразу стало ясно — это наш, спартаковский, по духу, по этой самой неукротимой жажде атаки.
**Золото Мельбурна, которое не видели дома**Помню тот ноябрьский день пятьдесят шестого, когда по радио, сквозь шум и треск, передавали финал Олимпиады. Югославия — СССР. Мы все прилипли к репродукторам. Гол! Ещё гол! Наша победа! А потом, уже через недели, мы увидели в кинохронике, как это было. И он там, наш Боря, на том правом краю, создавал эту победу. Но парадокс — страна рукоплескала чемпионам, а мы, его главные болельщики, почти не видели его в том триумфальном году в родной команде. Он вернулся героем, но что-то уже пошло не так. Травмы, перемены в клубе... Его звёздный час на высшем уровне оказался таким ярким и таким коротким.
**Бело-красная душа**Для нескольких поколений спартаковцев он навсегда останется символом той, послевоенной, атакующей и бесшабашной команды. Не самый результативный, но один из самых опасных. Его диагональные проходы с фланга в центр и хлёсткие удары с правой — это был фирменный почерк. Он не был универсальным солдатом, он был виртуозом одной, но очень важной струны в оркестре Николая Старостина. И когда эта струна звенела чисто, игра «Спартака» обретала ту самую, неуловимую другими, спартаковскую искру.
**Характер с изъяном, как у настоящего алмаза**Говорили, что он был человеком настроения. Мог зажечь весь стадион, а на следующей игре быть невидимкой. Тренеры корили его за нестабильность, но мы-то понимали: такова плата за его дар. Он не был роботом, вытачивающим результат. Он был художником, которому нужен был и вдохновение, и пространство. После «Спартака» были другие клубы, но это уже была другая история. Та искра, что горела в нём в конце пятидесятых, уже тлела по-иному.
**Тренер, который так и не нашёл своего Бестужева**Потом была тренерская работа. Честная, трудовая, но без былого блеска. Он пытался передать своё понимание игры, тот самый атакующий дух, но времена были уже другие, футбол становился жёстче, прагматичнее. Казалось, он искал на поле такого же, как он сам в молодости, — быстрого, дерзкого, импровизирующего крайнего нападающего. Но таких уже почти не рождалось. Он воспитывал ребят, работал с детьми, но его главным памятником так и остались не схемы и тактики, а память о том, как он сам летел по краю, залитому солнцем стадиона «Динамо», заставляя вскакивать с мест десятки тысяч людей.
Его футбол был песней, а не докладом.
Спасибо за ту легкость, за ту неподдельную радость, которую ты дарил нам всем.
