Сухарева Груня Ефимовна

11 ноября 1891 - 26 апреля 1981

Груня Ефимовна Сухарева
1891 — 1981

Запах карболки и хлорки

В палате киевской психиатрической больницы, где пахло карболкой и сырым известковым раствором, стояла тишина, звенящая и хрупкая, как лед на весенней луже. Девочка лет семи не смотрела на вошедшую женщину в белом халате. Она сидела на корточках в углу, равномерно раскачиваясь, и перебирала пальцами бахрому ковра — раз, два, три, четыре, пять. Каждое движение было точным, монотонным, почти молитвенным. Глаза девочки были пусты и обращены внутрь себя, туда, куда не мог дотянуться ни один врач. Молодая женщина-психиатр не стала ее тормошить. Она просто села на пол рядом, сложив руки на коленях, и стала ждать. Она знала: этот ребенок не говорит, не играет, не просит есть, но видит мир иначе, чем все остальные. Этот тихий, почти невесомый контакт в пахнущей лекарствами палате стал началом большой научной революции.

Дочь фельдшера и учительницы

Ее называли Груней, хотя в метриках значилась Хая. Родилась она в семье еврейского фельдшера из Черниговской губернии — человека, который верил в науку так же искренне, как в Бога. В доме пахло травами и йодом, а в шкафу лежали не только медицинские инструменты, но и томики по психологии, которые отец выписывал из Петербурга. Мать, учительница, привила дочери страсть к чтению и яростную, почти фанатичную веру в образование как единственный способ изменить судьбу. Когда маленькая Груня сказала, что хочет лечить не тела, а души, никто не удивился: она с детства подолгу наблюдала за людьми, подмечая то, что другие не видели. В Киевский медицинский институт она поступила в 1911 году — одна из немногих женщин, осмелившихся штурмовать эту мужскую крепость.

Путь сквозь смуту и войну

Гражданская война застала ее в Киеве, где она работала в психиатрической клинике. Город переходил из рук в руки, по улицам гремели телеги с ранеными, но в больничных палатах продолжалась своя, тихая война — за каждую сломленную душу. В 1921 году она переехала в Москву, в знаменитую клинику на Канатчиковой даче, где собирались лучшие умы советской психиатрии. Здесь, среди споров и дискуссий, она нашла свой голос. В 1925 году, когда мир еще спорил, существует ли аутизм как отдельное расстройство, она опубликовала работу «Шизоидные психопатии в детском возрасте». В ней, за десять лет до Лео Каннера, она описала пять случаев детей с «аутистическими наклонностями», как она их назвала, — с уходом в себя, эхолалией и страхом перемен. Это было открытие, которое мир заметит только спустя десятилетия.

Главный детский доктор страны

Она создала первую в СССР детскую психиатрическую больницу на Каширском шоссе. Через ее руки прошли тысячи детей, которых раньше считали «безнадежными» или «трудными». К каждому она находила подход — не лекциями, а тихим разговором, рисунком, игрой в кубики. Она могла сесть на пол в палате и часами строить башню из кубиков вместе с молчаливым мальчиком, пока тот не произносил первое слово за полгода. Она учила врачей видеть в ребенке не диагноз, а человека: «Дети не бывают плохими, — говорила она, — бывают больные и непонятые». В 1960-е, когда мировая наука наконец признала аутизм, ее именем назвали синдром — «синдром Сухаревой», но сама она этого уже почти не замечала, продолжая писать методички и принимать пациентов в своем маленьком кабинете, где на столе всегда стоял букетик сухих полевых трав.

Характер, выкованный из тишины

Она была невысокой, хрупкой женщиной с пронзительными глазами и руками, которые никогда не знали покоя. Говорила тихо, но так, что ее слушали, затаив дыхание. Не терпела суеты, пафоса и громких титулов. Коллеги вспоминали: когда Сухарева входила в палату, буйные больные вдруг затихали. Она умела слушать тишину — и в этой тишине различала крик о помощи. Ее ученики рассказывали, что она никогда не повышала голос, но могла одним взглядом поставить на место зарвавшегося профессора. Имела привычку в конце каждого рабочего дня перебирать истории болезней, словно четки, перечитывая записи и внося правки, чтобы ни одна деталь не ускользнула.

Наследие, которое не умирает

Она ушла в 1981 году, на девяностом году жизни, оставив после себя не только сотни научных работ и учебников по детской психиатрии. Она оставила метод: видеть в «особенном» ребенке не поломанный механизм, а другую вселенную. Сегодня, когда о ней вспоминают все чаще, называя «бабушкой детской психиатрии», ее труды перечитывают заново — и находят в них ответы на вопросы, которые только начинают ставить современные нейробиологи. Но главное ее наследие — это тысячи детей, которые благодаря ей не оказались в изоляторах, а получили шанс на понимание и поддержку.

Память о ней — это тишина, в которой слышен каждый живой голос.
Спасибо ей за то, что научила слышать тех, кого не слышал никто.