14 января 1924 - 31 марта 2010
Раиса Ефимовна Облонская
1924 — 2010
🖋 Она не шумела, не била в литавры и не собирала толпы в Центральном доме литераторов. Она сидела в тихой комнате, заваленной словарями и стопками английских книг, и делала то, что умела лучше всех на свете — превращала чужую речь в русскую музыку. И за этим занятием застала её целая эпоха.
В январе 1924 года, когда страна только начинала привыкать к новой жизни, в интеллигентной семье появилась девочка, которой суждено было стать мостом между мирами. Детство её пахло не только чернилами и книжной пылью, но и тревогой — тридцатые годы никого не щадили. Она училась в школе, где уже тогда, в тихом упрямстве, выбирала английский язык не как обязательный предмет, а как будущую судьбу. Война застала её семнадцатилетней — и вместо институтских аудиторий пришлось осваивать совсем другие науки. Выживание, потеря близких, голод — всё это легло в основу её характера, той несгибаемой тихости, которую я замечал в ней спустя много лет.
После войны она пришла в литературу — не с парадного входа, а через чёрный ход переводческой кухни. В Союз писателей её приняли только в 1964 году, но к тому моменту она уже была настоящим мастером, которого знали не по обложкам, а по качеству текста. Я помню, как на заседаниях секции перевода она сидела в третьем ряду — скромно, почти незаметно, но когда начиналось обсуждение какой-нибудь сложной англоязычной фразы, все поворачивались к ней. Она не спорила, не доказывала — просто говорила: «А здесь, пожалуй, лучше будет так», — и в комнате наступала пауза. Потому что все понимали: это «так» — единственно верное.
Главным её делом стала художественная проза. Она переводила тех, кого в СССР печатали с оглядкой, с купюрами, с бесконечными согласованиями, — но она делала это так, что цензура, бывало, просто не замечала крамолы, спрятанной между строк. Она умела передать не только слова, но и дыхание автора, его интонацию, его улыбку. Её переводы читали взахлёб — и никто не задумывался, что за этим стоит титанический труд. Я видел её рабочий стол: каждая страница была испещрена карандашными пометками, вариантами, вопросами к себе самой. Она не позволяла себе халтуры даже в мелочах.👁 В жизни она была на удивление проста. Никаких литературных поз, никаких рассказов о творческих муках. Она могла часами говорить о том, как точно передать английский сленг шестидесятых, но никогда — о себе. Однажды, когда я спросил, не тяжело ли ей всю жизнь оставаться «в тени» авторов, которых она переводит, она улыбнулась и ответила: «Переводчик — это тот, кто убирает стену, но не заслоняет свет». В этой фразе была вся она — человек, который считал себя не творцом, а проводником.
Она ушла весной 2010 года. Тихо, как и жила. В её квартире на полках остались те самые словари, зачитанные до дыр, и стопки книг на английском — с закладками, с пометками, с той самой карандашной вязью, которая и была её настоящим литературным наследием.
Она научила нас слышать за иностранными словами русскую душу.
Спасибо ей за то, что стен между мирами стало чуть меньше.