Сквирский Борис Евсеевич

1887 - 30 июля 1941

Борис Евсеевич Сквирский

1887 — 30 июля 1941

Тот, кого Америка считала своим
В посольских коридорах Вашингтона его не называли «товарищем». Для американских клерков и конгрессменов он был mister Skvirsky — человек с вечным пенсне, холодноватой вежливостью и необъяснимой способностью договариваться там, где другие хлопали дверьми. Но за этим фасадом стояла тень другого человека: Ленина, который в 1922 году лично подписал назначение Сквирского полпредом в США. «Он не говорит по-английски, — заметил кто-то. — Зато говорит по-большевистски», — усмехнулся Владимир Ильич. И Америка, скрепя сердце, приняла этого странного представителя несуществующей страны.

Учитель, который не простил
Владивостокское коммерческое училище. Мальчик Борис, сын приказчика, впервые слышит слово «народ» не как отвлеченное понятие, а как приговор. Его учитель, старый народоволец, однажды сказал: «Ты умеешь ждать. Это самое редкое свойство. Ждать и не забывать, зачем ждешь». Когда в 1905 году Сквирский вступил в партию эсеров, учитель лишь покачал головой — он видел в ученике не бомбиста, а дипломата. Их пути разошлись. Но когда в 1920 году, уже будучи членом РКП(б), Сквирский формировал внешнюю политику ДВР, он использовал именно те уроки выжидания и точного удара, которые получил в прокуренном классе.

Соперник, ставший соавтором
Япония. Вашингтонская конференция 1921–1922 годов. Главный соперник Сквирского — японский дипломат Мацудайра, который всеми силами пытался не допустить признания советской делегации. Они встречались на обедах, улыбались, обменивались любезностями. Но однажды ночью, после провала очередной японской интриги, Мацудайра прислал Сквирскому бутылку саке с запиской: «Мы оба знаем, что вы победили. Но запомните: японцы никогда не признают Россию. Мы признаем вас — Сквирского». Два десятилетия спустя, когда Сквирского уже не будет в живых, его соперник скажет: «Он был единственным, кто заставил нас уважать большевиков. Не идею — человека».

Любовь, которая выбрала долг
Вдова. Ей никогда не поставят памятник, но именно она держала в руках нить. В 1930-х, в разгар работы в США, Сквирский заболел. Врачи говорили: сердце, переутомление. Жена, врач по образованию, бросила практику, чтобы круглосуточно быть рядом. Она знала: он умирает от работы, от бессонницы, от того, что носит в себе груз целой страны. «Почему ты не уволишься?» — спросила она однажды. Он ответил: «Потому что, если я уйду, они подумают, что мы слабы». Она промолчала. И продолжала менять компрессы на лбу человека, который для мира был «товарищ полпред», а для неё — просто Боря.

Предатель, подавший руку
1937 год. Афганистан. Должность посла. Всего год после назначения. И тут — отзыв. В Москве говорят: «по состоянию здоровья». На самом деле — донос. Человек, которого Сквирский считал другом, написал, что он «недостаточно бдителен». Предатель был из своих, из дальневосточных. Но когда Сквирского арестовали, этот же человек неожиданно пришел к нему в камеру. «Прости, — сказал он. — Я думал, что спасу себя. Но я сломал тебя». Сквирский посмотрел на него и сказал то, что не мог простить сам себе: «Ты сломал не меня. Ты сломал веру в то, что мы были братьями». В июле 1941 года, когда немцы уже подходили к Москве, Сквирского расстреляли. Предатель выжил и носил это до конца своих дней.

Ученик, ставший тенью
Молодой сотрудник НКИД, Добрынин, приставленный к Сквирскому как секретарь. Поначалу он считал старого дипломата пережитком: слишком мягкий, слишком вежливый, слишком «немарксистский». Но однажды, во время приема, когда какой-то сенатор пытался унизить Сквирского, тот ответил на такой безупречной английской иронии, что зал взорвался хохотом. «Вы знали язык?» — спросил Добрынин после. «Нет, — улыбнулся Сквирский. — Но я знаю людей. А язык — это просто вежливость». Добрынин запомнил этот урок. Через годы, когда он сам станет послом, он будет говорить: «Сквирский научил меня главному: дипломатия — это не когда ты говоришь правду. А когда ты говоришь так, что правду хотят услышать».

Память о том, кто умел ждать — и дождался своей гибели.
Благодарность за тишину, в которой слышна целая эпоха.