Щербина Борис Евдокимович

5 октября 1919 - 22 августа 1990

Борис Евдокимович Щербина
1919 — 1990

Человек из стали и пепла
Он мог бы остаться в истории как один из многих эффективных управленцев, чьи имена стираются временем. Строитель гигантских комбинатов, организатор беспрецедентных строек, винтик в огромной машине советской плановой экономики. Но судьба распорядилась иначе, дважды бросив его в самое пекло национальных катастроф, сделав его лицом — усталым, в очках, в неизменном плаще — государственной ответственности перед лицом стихии и техногенного ада.

Истоки на степном ветру
Родившись в украинском селе, в крестьянской семье, он с детства знал цену хлеба и тяжелого труда. Иной жизненный сценарий сулила бы ему тихая карьера агронома или учителя где-нибудь в родном районе. Но время и страна диктовали другие пути. Стране, поднимавшейся из руин Гражданской войны, позже сражавшейся с фашизмом, требовались не мечтатели, а практики, способные превратить приказ в результат. Он пошел по этой дороге, закончив Харьковский институт инженеров железнодорожного транспорта, — дороге, которая вела не в кабинет теоретика, а на стройки века.

Дорога на Восток
Его становление пришлось на послевоенные годы, когда страна остро нуждалась в топливе. Он не искал легких путей, отправляясь туда, где нужно было создавать все с нуля. Тюмень, Сургут, Нижневартовск — эти названия тогда были синонимами бездорожья, болот и лютых морозов. Здесь, в Западной Сибири, из него выковался тот самый «Щербина» — жесткий, требовательный, не знающий слова «невозможно» организатор. Под его руководством вырастали не просто города и промыслы, а целая нефтегазовая цивилизация, которая и сегодня кормит страну. Это была его первая, созидательная война со стихией.

Испытание радиацией и руинами
Главное дело его жизни оказалось разделенным надвое. Первая половина — триумф покорения природы, вторая — трагедия укрощения последствий человеческой ошибки и гнева земли. В апреле 1986 года его, опытнейшего «пожарного» от промышленности, назначили председателем правительственной комиссии в Чернобыле. Он прибыл в эпицентр апокалипсиса одним из первых, принимая решения на ходу, организуя эвакуацию, бетонирование, жизнь в зоне смерти. Через два года — новое испытание: Спитак. Он снова среди руин, координируя спасателей со всего Союза. Две эти катастрофы стали его личным Голгофой, выжгли изнутри, но и навсегда вписали его имя в историю как человека, который не прятался за спины.

Между приказом и совестью
По характеру он был типичным продуктом своей системы — дисциплинированным, суховатым, педантичным. Но в экстремальных условиях Чернобыля и Спитака в нем проступило иное — не бюрократическая, а человеческая ответственность. Он слушал ученых и военных, брал на себя риск, понимая, что цена промедления — жизни. Это был тяжелый, изматывающий долг, который он нёс без пафоса, просто потому что больше было некому.

Тень от монументов
Его наследие парадоксально. Он строил могучие, вечные промышленные комплексы, но в памяти остался прежде всего как ликвидатор самых страшных невечных катастроф СССР. Его звезда Героя Социалистического Труда сияет за освоение Сибири, но в народном сознании он — «чернобыльский министр», символ попытки государства справиться с вышедшим из-под контроля миром, который оно само и создало.

Его плащ видел рассветы над Припятью и закаты в развалинах Спитака.
Спасибо за ваш труд на краю бездны.