Ромас Яков Дорофеевич

29 января 1902 - 18 мая 1969

Яков Дорофеевич Ромас
1902 — 1969

Художник, пришедший с воды
Его искусство — это свет, льющееся через огромные окна на блестящий паркет, это мощные корабли на стапелях и ликующие праздничные салюты над Москвой-рекой. В его полотнах всегда чувствуется простор, движение воздуха и воды, монументальная ясность социалистического реализма в его самом праздничном, оптимистичном варианте. Но чтобы понять источник этой светоносности, этой особой, почти осязаемой влажности воздуха на его картинах, нужно отправиться туда, где всё началось — на тихие заводи великой русской реки.

Детство, прописанное волной
Он родился в рыбацкой семье на берегу Волги, в Сокольском уезде. Не в городе, не в селе, а в самой что ни на есть водной стихии. Его детство было измерено не шагами по земле, а взмахами вёсел, скрипом уключин, шелестом камышей. Первыми звуками — плеск воды о борт лодки, крики чаек, переговоры рыбаков. Первыми красками — непостоянная, меняющаяся каждую секунду поверхность реки: от свинцово-серой утром до ослепительно-серебряной в полдень и багряной на закате. Этот мир, лишённый жёстких контуров, где всё дышало, колыхалось и отражалось, стал его изначальной палитрой. Школой молчаливого наблюдения за игрой света.

Путь от мачты к мольберту
Судьба, казалось, готовила его к иной стезе — он стал матросом, ходил по Волге. Река была не просто пейзажем, а работой, судьбой, дорогой. Но тяга к изображению этого зыбкого мира оказалась сильнее. Он уехал учиться — сначала в Нижегородское художественное училище, затем в московский ВХУТЕМАС. В его ученических работах уже тогда проступала та самая «водная» основа: мягкость переходов, внимание к рефлексам, любовь к широким, наполненным светом пространствам. Он принёс с Волги не только сюжеты, но и особое, «речное» чувство формы и цвета.

Мастер света и праздника
Его зрелое творчество стало гимном созиданию и мирной жизни. Он писал грандиозные стройки («На строительстве Куйбышевской ГЭС»), портреты новых кораблей, словно выходящих из морской глади прямо на зрителя. Но вершиной стали его знаменитые работы, посвящённые Москве и её праздникам. Фейерверки, иллюминация, отражённая в тёмной воде, огни, дробящиеся в тысячах окон, — всё это было о свете. О том самом свете, который он впервые увидел не в столице, а в волжских зорях, играющим на ряби от ветра или на спокойной глади затона. Даже в самой монументальной, государственной по духу картине угадывается взгляд того самого мальчишки с берега, заворожённого тем, как небо живёт в воде.

Человек тихого упорства
Коллеги и ученики вспоминали его как человека негромкого, основательного, немногословного. В нём чувствовалась внутренняя крепость, выношенная в трудах на реке. Он не бросался манифестами, не ввязывался в бурные дискуссии — он работал. Его педагогика в Суриковском институте была такой же: не громкие слова, а внимательный, вдумчивый разбор, умение увидеть и показать главное. Эта сдержанная мощь, достоинство человека, знающего цену труду и стихии, шла из детства, из рыбацкой семьи.

Наследие волжского сияния
Сегодня его картины — классика советской живописной школы. Они хранят в себе не только историческую правду эпохи больших надежд, но и ту уникальную оптику, которую художник вынес из своего волжского детства. Это взгляд человека, для которого мир изначально не статичен, а подвижен, наполнен влажным воздухом и преломлённым светом. Его соцреализм — не сухой репортаж, а лирическое переживание, где в индустриальном пейзаже живёт душа речного простора.

Память о нём — в каждом отблеске заката на воде.
Благодарим за ту тихую, ясную радость, что он сохранил и подарил нам с волжских берегов.