Пучков Сергей Васильевич

1855 - 1926

Сергей Васильевич Пучков
1855 — 1926

Человек, которого звали просто «доктор Пучков»

В Москве конца века империи было два сорта людей: те, кто знал доктора Пучкова, и те, кто о нём слышал. Его высокая, чуть сутулая фигура в неизменно чёрном сюртуке появлялась в Хамовниках ранним утром, когда извозчики ещё только вывозили мусор, а булочники отворяли ставни. Он шёл пешком, не признавая экипажей, — говорили, что так он успевает заметить больше больных. И замечал. Мог остановиться у подворотни, где на тюфяке лежал в горячке беспаспортный мастеровой, и уже через час того везли в его больницу, хотя по уставу полицейских лечебниц бродяг не принимали. «Я — полицейский врач, — усмехался он в усы, — стало быть, моя полиция — весь город».

Ученик с ножом и книгой

Он учился на медицинском факультете Московского университета в ту пору, когда анатомичка считалась местом не для брезгливых, а для отчаянных. Сергей Васильевич, сын скромного священника из-под Твери, был именно отчаянным. Сокурсники вспоминали, что он мог трое суток не выходить из прозекторской, изучая сосуды, а потом, засыпая на лекции, бормотал латинские названия костей. В нём не было университетского лоска — он остался провинциальным семинаристом, который верил, что медицина — это не наука, а служение. И с этим убеждением он вышел в мир, который меньше всего нуждался в идеалистах, но больше всего — в сильных руках.

Главный врач Полицейской

Полицейская (Александровская) больница на Большой Калужской не была местом для изнеженных. Сюда свозили пьяных, пострадавших от уличных драк, избитых городовыми, чахоточных мастеровых и проституток с Цветного бульвара. Пучков взял на себя эту вахту и сделал из неё образец порядка. Говорили, что он знал по именам каждую сиделку и каждого фельдшера, а обходя палаты, не заглядывал в истории болезни — помнил наизусть. Он ввёл правило, которое казалось диким: никакого отдельного входа для полицейских чинов. «У меня все больные равны, — отрезал он, когда ему намекнули, что генерал-губернатор недоволен очередью. — Чин не лечат, человека лечат». И его слово оставалось законом.

Хранитель последнего приюта

Но истинное дело его жизни лежало за городом, на Московском городском Братском кладбище. Когда в 1915 году в Первопрестольную хлынули потоки беженцев, а фронтовые санитарные поезда разгружали штабеля гробов, Пучков, которому уже шёл седьмой десяток, стал попечителем этого скорбного поля. Он сам выбирал участки для братских могил, сам следил, чтобы каждый покойник — будь то солдат, сестра милосердия или умерший от тифа ребёнок — был погребён по чину. На все деньги, что удавалось собрать, он закупал простые деревянные кресты, а не казённые номера. «Человек уходит из мира с именем, — говорил он студентам, помогавшим ему в этой работе. — Не отнимайте у него последнего».

Доктор для ушедшей эпохи

Он пережил свой мир. Революция, гражданская война, разруха — всё это прошло мимо него, хотя он оставался на своём посту. К 1920 году Александровская больница стала называться иначе, а Братское кладбище начали сносить. Пучков, уже старый, больной, с трясущимися руками, не мог этого остановить. Он просто продолжал ходить туда, где ещё оставались кресты, и поправлять их, если кто-то валил. Соседи говорили, что в последние годы жизни он сидел на скамейке у бывшей больницы и смотрел на прохожих. К нему подходили бывшие пациенты — уже седые, с клюками — и молча кланялись. Он кивал в ответ.

Он не оставил после себя медицинских трактатов, но оставил тысячи спасённых, которые помнили его шаги на утренней московской мостовой.
Спасибо, Сергей Васильевич, за то, что в мире, где всё делилось на чины и сословия, вы умели видеть только одно — человека.