Порфирьев Борис Александрович

24 июля 1919 - 3 января 1990

Борис Александрович Порфирьев
1919 — 1990

Четыре голоса об одном человеке
Одного человека не разглядеть в упор — его проступающий силуэт виден лишь тогда, когда о нём говорят другие. В разное время четыре человека высвечивали грани Бориса Порфирьева: фронтовой командир, который не дал ему сгинуть в первом бою; соперник по перу, с кем они делили не только издательские полосы, но и сомнения; женщина, что держала его за руку в самые глухие ночи; и молодой литератор, для которого Порфирьев стал тем самым «взрослым», кто однажды сказал: «Пиши, как дышишь — иначе зачем?». Через этих четырёх и складывается человек, без которого послевоенная литература Прикамья звучала бы иначе.

Учитель, спасший от забвения
В 1941 году девятнадцатилетний парень из Молотовской области попал под Смоленск. Командир роты, пожилой кадровый офицер, заметил, как тот таскает в вещмешке не патроны, а блокнот. «Ты, лейтенант, может, и не доживёшь до победы, если будешь думать, что война — это только про стрельбу. Война — про то, что останется после нас». Под Кёнигсбергом, когда осколок перебил Порфирьеву руку, именно этот командир вытащил его из-под огня, а потом, уже в госпитале, заставил диктовать записки. Учитель этот погиб в сорок пятом, но его слова «ты обязан записать, иначе мы все умрём дважды» стали для Порфирьева пожизненным приказом.

Соперник, разбудивший упрямство
В начале шестидесятых, когда Порфирьев работал редактором в Пермском книжном издательстве, в область приехал московский прозаик, громкий, уверенный, привыкший к всесоюзным тиражам. Он глянул на рукопись Порфирьева — сборник рассказов о войне — и бросил: «Провинциальная графомания. Здесь нет сюжета, одна правда». Этот человек не знал, что правда была единственным, чем Порфирьев владел. Соперник стал катализатором: Борис Александрович, обычно мягкий, вдруг проявил железную хватку. Он не стал спорить — он просто сел переписывать. Через год книга вышла, разошлась за три месяца, и московский гость, прочитав, позвонил сам: «Ты меня убедил. Прости». С тех пор они не соперничали — переписывались до самой смерти соперника, и в каждом письме Порфирьев благодарил его за ту жёсткую пощёчину.

Любовь, пережившая немоту
Жена его, Лидия, работала библиотекарем. Когда Порфирьев вернулся с войны с ранением, задевшим голосовые связки, он почти не говорил — шептал, хрипел, а иногда надолго замолкал вовсе. Она научилась читать его по глазам. В самые глухие годы — когда рукописи отвергали, когда редакторы говорили «не формат», когда он сидел ночами, не в силах написать ни слова — она не уговаривала, не утешала. Она просто ставила на стол кружку чая, клала чистую бумагу и уходила. Она верила, что молчание не вечно. И когда в 1965 году он наконец написал свою главную повесть «Последний свидетель», первую страницу он посвятил не матери, не фронту — «Л. — за то, что не дала онеметь навсегда».

Предатель, ставший тенью
Был в его жизни коллега, младший редактор, которому Порфирьев доверил правку своей военной прозы. Тот, получив доступ к черновикам, уехал в Москву и опубликовал несколько эпизодов под своей фамилией в столичном журнале. Плагиат? Формально — нет, слишком сильно переработано. Но Порфирьев узнал свои интонации, свои сцены, свою боль. Вместо того чтобы поднять шум, он просто вычеркнул этого человека из жизни. Никогда не называл его имени, не писал разоблачений. Когда через десять лет этот человек, уже спившийся, пришёл к нему просить прощения, Порфирьев открыл дверь, выслушал и сказал: «Ты украл не строки. Ты украл время. А время — это единственное, что я не могу переписать заново». И закрыл дверь.

Ученик, продолживший строку
В конце семидесятых к Порфирьеву пришёл совсем молодой парень — начинающий поэт, неуверенный, заикающийся от волнения. Борис Александрович, которому тогда уже было под шестьдесят, не стал его «учить» в привычном смысле. Он сажал его напротив и читал ему свои старые фронтовые дневники — без купюр, с матом, с усталостью, с кровью на полях. «Вот это — литература, — говорил он. — Не когда красиво, а когда честно. Всё остальное — графоманство, хоть сто раз напечатай». Ученик этот, спустя годы ставший известным прозаиком, признавался: «Он научил меня не стилю — он научил меня мужеству быть собой на бумаге. И это дороже всех учебников».

Человек, которого не перепишешь
Когда 3 января 1990 года Бориса Порфирьева не стало, его провожали не чиновники и не функционеры. Провожали те, кто знал его голос — хриплый, обожжённый войной, но не сломленный. Провожал командир, который уже не мог сказать ни слова, — но чьи приказы жили в книгах Порфирьева. Провожал соперник, которого давно не было в живых, — но его вызов остался в каждой строчке. Провожала любовь, которая не дала онеметь. И ученик, который теперь сам стал голосом для других.

Он писал так, будто каждая строка могла оказаться последней — и потому они не стареют.