10 января 1912 - 5 июня 2009
Борис Александрович Покровский
1912 — 2009
**Он был живым воплощением оперы**Если вы хоть раз видели его в репетиционном зале, вы это не забудете. Невысокий, стремительный, с глазами, которые в момент могли быть насмешливыми, а в следующий — пронзительно требовательными. Он не просто ставил спектакли — он создавал миры, где музыка обретала плоть, а жест становился звуком. Его Камерный музыкальный театр, который он выпестовал из ничего в 1972-м, был не просто сценой, а лабораторией, где опера дышала с интенсивностью камерного ансамбля. Он говорил, что оперный театр — это не музей для консервации шедевров, а живой организм, который должен биться в ритме сегодняшнего дня.
**Московский мальчишка с огнем внутри**Родился он в самой гуще московской жизни, и эта городская энергия, кажется, никогда его не покидала. Не в консерваторию пошел, а в ГИТИС — его манил не просто звук, а действие, драма, рожденная из музыки. Уже тогда, в студенческие годы, было видно: этот юноша не приемлет полутонов. Он либо горел идеей, либо отбрасывал ее прочь. Его первые шаги в режиссуре пришлись на время, когда оперная сцена часто была монументальной и статичной. Он же искал в ней нерв, человеческую страсть, ту самую «правду чувств», о которой потом будет говорить всегда.
**Путь, проложенный сквозь эпохи**Война. Эвакуация. Горьковский театр. Это были не просто строчки в биографии, а школа выживания для искусства. Там, в условиях, далеких от столичного блеска, он оттачивал свое умение делать спектакль из минимальных средств, где главным становилась не декорация, а актерская выразительность. А потом — Большой театр. Долгие годы, десятки постановок. Работа с гигантами: Шостаковичем, Прокофьевым. Он ставил премьеры их опер, ведя тончайший диалог с композиторами, пытаясь найти сценический эквивалент их сложнейшей музыке. Это был путь постоянного диалога и, порой, борьбы — за новое прочтение, за свежий взгляд.
**Главное дело: театр как дом**Но истинным манифестом, его личным творческим государством стал Камерный музыкальный театр. Помню, как все начиналось в крошечном помещении на Соколе. Здесь не было места официозу и золотой мишуре. Здесь царил дух эксперимента, интеллектуальной игры и безграничной любви к жанру. Он открывал забытые партитуры XVIII века и ставил авангардные сочинения современных авторов с одинаковой одержимостью. Его знаменитые «постановочные уроки» для студентов были шоу само по себе: он мог вскочить на сцену и показать, как должна двигаться графиня в «Пиковой даме», с такой язвительной точностью, что зал покатывался со смеха, а потом замирал, осознав гениальность увиденного.
**Характер: диктатор-просветитель**Он был сложным, порой невыносимым человеком. Требовательным до жестокости, нетерпимым к халтуре и лени. Его сарказм мог сразить наповал. Но за этим фасадом строгого «маэстро» скрывался человек невероятной эрудиции, тончайшего вкуса и какой-то детской, ненасытной любознательности. Он обожал учить и обожал учиться сам. Его квартира была завалена книгами, партитурами, эскизами. Он жил в постоянном диалоге с искусством, и этот диалог был для него важнее любых званий и наград, коих у него было немало.
**Наследие: посеянные семена**Сегодня его театр носит его имя. Но главное наследие — не в вывеске, а в людях. Целые поколения певцов, режиссеров, дирижеров прошли через его школу. Он изменил саму оптику восприятия оперы в России, доказав, что она может быть камерной, ироничной, острой, современной. Он вернул в нее театральность как главный закон. Его книги, статьи, воспоминания — это не сухая теория, а живой, дышащий учебник режиссерской мысли.
Его смех еще звучит в стенах старого репетиционного зала.
Спасибо за то, что опера в России перестала быть музеем и заговорила на языке живых людей.