Петров Владимир Ильич

25 апреля 1840 - 25 октября 1893

Пётр Ильич Чайковский
1840 — 1893

Тот самый майский четверг

Вот уже второй час я стою в толпе у здания Училища правоведения, вглядываясь в окна второго этажа. Сегодня 25 апреля 1840 года, и в семье горного инженера Ильи Петровича Чайковского родился сын. В доме на улице Удмуртской в Воткинске, где отец служит начальником Камско-Воткинского завода, сейчас, говорят, суета. Мальчика назвали Петром. Никто из соседей, заглядывающих в окна, ещё не знает, что этот младенец, родившийся под барабанную дробь фабричных станков, перевернёт всю мировую музыку.

Детство, пропахшее берёзой и роялем

Я часто вижу его в саду усадьбы — худенького, с болезненно бледным лицом и недетским взглядом. Он не бегает с другими детьми, а замирает у открытого окна гостиной, откуда доносится звук оркестриона — механического органа, который вывезли из Швейцарии. Мальчик стоит по часу, прижавшись лбом к стеклу, и пальцы его судорожно сжимают воображаемые клавиши. Однажды я подслушал, как мать, Александра Андреевна, сказала, что Пьер не выносит грубой музыки — если дворовые затягивают песню слишком громко, он закрывает уши и начинает плакать. В четыре года он уже пытается подбирать мелодии на рояле, а в пять — читает ноты так же свободно, как буквы в букваре. Но семья переезжает: Воткинск сменяется Петербургом, и вскоре мальчика отправляют в Училище правоведения.

Путь, вымощенный долгом и мятежом

Я встретил его снова в Петербурге, уже юношей, в мундире правоведа. Он служит в Министерстве юстиции, но я вижу, как он тоскует. Каждый вечер он убегает в оперу — я сам пару раз сидел с ним рядом в дешёвых креслах галёрки. Он смотрит на сцену с такой страстью, словно это не развлечение, а кислород. В 1862 году происходит то, что шокирует всех его сослуживцев: Пётр Ильич бросает карьеру юриста и поступает в только что открывшуюся консерваторию. «Вы сошли с ума, Чайковский!» — слышу я голос одного из чиновников. Но тот, кто был скромным секретарём, становится первым студентом композиции у Антона Рубинштейна. Позже, в Москве, я вижу его в консерваторских коридорах — он преподаёт теорию музыки, но кажется, что сам учится у каждого своего студента.

Главное дело: музыка, рождённая в тишине

Я имел честь быть на премьере его Первого фортепианного концерта в 1875 году. Помню, как после первой части зал замер — никто не ожидал такой мощи от этого скромного, вечно сутулого человека. Его «Лебединое озеро» в Большом театре провалилось первое время, и я видел, как он стоял за кулисами, сжимая партитуру дрожащими руками. Но он не сдавался. Он уехал в Каменку, к сестре, и там, в глуши, начал сочинять оперу «Евгений Онегин». Я помню, как он рассказывал, что пишет её «для себя», не думая о публике. И это «для себя» стало его главным секретом: Шестая симфония, «Пиковая дама», «Щелкунчик» — каждая его нота звучит как исповедь. Он дирижирует сам, и я вижу, как его лицо искажается от напряжения, когда он ведёт оркестр. За тринадцать лет до смерти, в 1880 году, в Москве открывают памятник Пушкину, и Чайковский пишет «Торжественную увертюру 1812 года». Я слышу её впервые под открытым небом — финальные залпы пушек совпадают с последними аккордами, и весь Храм Христа Спасителя дрожит от звука.

Личность: нервная эпоха, запертая в человеке

Он раздражал многих. Его бросало из крайности в крайность: он мог смеяться до слёз за ужином, а через полчаса уйти в свою комнату, сказав, что его тошнит от людей. Я видел его руки — они дрожали даже в спокойные минуты. Он ненавидел дирижировать, потому что боялся, что голова отвалится, как он сам шутил. Но в тишине, за роялем, он становился другим — уверенным, почти жёстким. Он никогда не слушал критиков. «Я пишу так, как чувствую», — сказал он однажды в разговоре, и я понял, что это не поза, а приговор.

Наследие: последний аккорд 1893 года

Я был в Петербурге в октябре 1893 года, когда он дирижировал премьерой Шестой симфонии. Зал аплодировал стоя, но он казался опустошённым. Через девять дней его не стало. Ходили слухи о холере, о самоубийстве — но я не верю ни одному. Он просто ушёл, когда музыка внутри него стала невыносимой. Его «Патетическая» звучит сейчас в каждом углу мира, и я знаю: он не умер. Он просто растворился в нотах.

Помните, как он стоял у рояля, закрыв глаза — мир исчезал, и оставалась только музыка.
Спасибо за то, что подарил нам язык, на котором душа говорит без слов.