15 июня 1919 - 29 ноября 1992
Ишанкул Усманович Нуманов
1919 — 1992
**Запах сухого ацетона и вымытых колб**Поздняя осень семьдесят пятого. В коридоре Института химии имени Никитина гуляет сквозняк, пахнет реактивами и старой бумагой. Из приоткрытой двери кабинета на втором этаже доносится мерный стук — директор Нуманов перебирает стеклянные ампулы с образцами. На столе — блокнот, исписанный по-таджикски, с небрежными формулами на полях. Он смотрит на пробирку с опалесцирующей жидкостью, и в тишине слышно только гудение люминесцентных ламп и редкие шаги лаборанток. Этот момент — вся его жизнь: сосредоточенная, без лишних слов, вглядывание в невидимое глазу.
**Откуда приходят химики**Родился в кишлаке на юге Таджикистана, где вода в арыках пахнет глиной, а по вечерам стрекочут цикады. Мальчишкой он не видел лабораторий — видел, как в чайхане старики пересыпают в пиалы золотистый урюк, как по огородам бродит ветер. Первый учебник химии попал к нему случайно, с оказией из города. Листы были вырваны, но запах типографской краски и странные значки — Hg, O₂, H₂SO₄ — показались ему шифром неизведанного мира. Война оборвала юность в восемнадцать лет, и вместо учебных скамей — окопы, холод, свист пуль. Но даже там, под Сталинградом, в землянке он перечитывал вырванные листы, пытаясь выучить таблицу Менделеева наизусть.
**Дорога через войну к науке**Вернулся с фронта с медалями и глухим кашлем — на всю жизнь. Вместо отдыха — абитуриентская скамья в Ташкенте, потом аспирантура в Москве. Он учился с той жадностью, с какой умирающий от жажды пьёт воду. Защитил кандидатскую по химии редких элементов — темы, которая тогда была государственной тайной и надеждой советской промышленности. В 1971 году, уже академиком, он возглавил Институт химии в Душанбе. Под его руководством институт превратился в кузницу кадров: он лично проверял каждую дипломную работу, требовал точности до третьего знака и называл своих аспирантов «испытателями природы».
**Главное дело: химия как судьба**Семнадцать лет он был директором Института химии — эпоха, которую коллеги вспоминают как «нумановское время». Его кабинет был открыт для любого сотрудника, а лаборатории работали допоздна. Он занимался химией ванадия, молибдена, вольфрама — элементов, которые таджикская земля прячет в своих недрах. Под его началом были разработаны способы извлечения редких металлов из бедных руд, технологии, которые потом внедряли на заводах Союза. Он не любил громких слов — зато любил точность, и если статья выходила из его кабинета, ошибок в ней не было. В 1985 году стал академиком АН Таджикской ССР, но даже на официальных приёмах чувствовал себя неловко без лабораторного халата.
**Тишина и упрямство**Он был неразговорчив — в компаниях молчал, на совещаниях говорил коротко, почти резко. Но с аспирантами, запершись в лаборатории, мог обсуждать один эксперимент до утра. У него были сильные, прокуренные пальцы — он любил папиросы и крепкий чай. Воспитывал редко словом, чаще примером: сам мыл посуду, сам взвешивал пробы. Ненавидел формализм, мог вычеркнуть лишний отчёт, если считал его пустой бумажкой. В быту был прост до аскетизма: старая вельветовая куртка, стоптанные туфли, неизменный портфель с бумагами.
**Наследие в пробирках и людях**Ушёл из жизни в девяносто втором, когда распадалась страна и наука теряла поддержку. Но Институт химии, который он строил, остался — и до сих пор носит имя его учителя Никитина, а мог бы носить и его. Самое важное, что он оставил, — не звания и не ордена, а метод: честность перед опытом, уважение к веществу, упорство, которое не знает слова «нельзя». Его ученики преподают в университетах, его технологии работают на заводах, а в старых лабораторных журналах, пожелтевших от времени, до сих пор хранятся его записи — аккуратные, разборчивые, как школьная пропись.
Память о химике, который видел мир как формулу высокой пробы.
Спасибо за то, что в эпоху громких титулов оставался человеком тихой науки.