Николаев Борис Фёдорович

1 октября 1907 - 23 марта 1973

Борис Фёдорович Николаев
1907 — 1973

Откуда он вышел

Осенью в Вологде пахнет мокрыми листьями и остывшей жестью — здесь, в промозглом северном городе, в октябре 1907 года родился мальчик, которому суждено было стать хозяином этих земель. Запомнил я его не по парадным портретам, а по тому, как он на ходу поднимал оброненную кем-то детскую варежку, не останавливаясь, не глядя, — просто машинально, как человек, привыкший замечать всё вокруг. Никто бы не сказал, глядя на него тогда, что этот худощавый, с вечно прищуренными глазами парень будет командовать тремя областями.

Путь сквозь партийные леса

В тридцать девятом, когда его назначили первым секретарем Вологодского обкома, я видел, как он входил в кабинет — не вошел, а именно вдвинулся, будто боялся задеть косяки плечами. Два года спустя — Архангельск, зимой, когда снег лежит так, что дома кажутся погребенными. Он объезжал лесопункты на попутных грузовиках, пил чай в избах лесорубов, и я слышал, как старый мастер сказал: «Этот не из барского плеча — этот наш». В Смоленск он попал уже после войны, в пятьдесят втором, когда город еще носил шрамы на стенах, но Николаев не давал спуску ни строителям, ни колхозникам — сам ходил по руинам, тыкал пальцем в щели, требовал цемента и леса.

Главное дело его жизни

Самое удивительное в нем было то, как он умел слушать. На заседаниях, когда другие ораторы заводили длинные речи, он молчал, только шевелил пальцами по столу, а потом вдруг тихо, почти шепотом, говорил то, что переворачивало всё обсуждение. В Вологде при нем запустили молочный комбинат — я помню, как он сам вытирал рукавом пиджака пролитое молоко на полу цеха, улыбаясь рабочим: «Не пропадать же добру». В Архангельской области он пробил дорогу к лесосекам, которую ждали двадцать лет, а в Смоленске, говорят, вставал в пять утра и ехал на поля проверять, как идет уборка.

Характер, вырубленный из северного камня

У него была одна странность: он никогда не повышал голоса. Даже когда его подчиненные допускали промахи, он молчал, смотрел куда-то в сторону, и эта тишина была страшнее любого крика. Я помню случай, когда секретарь райкома опоздал на совещание на сорок минут — Николаев не сделал замечания, но потом три месяца не подавал этому человеку руки при встрече. При этом он мог запросто сесть в грузовик с шоферами и есть с ними одну кашу из котелка, не требуя отдельного стола.

Наследие, растворенное в земле

Умер он в марте семьдесят третьего, когда снег еще не сошел, и на похороны пришли тысячи — не по разнарядке, а сами. Может быть, потому что он был из тех редких начальников, которые помнили, как пахнет утренняя роса на сене, и знали, каково это — мерзнуть в лесу без варежек. Его не вспоминают громкими словами на юбилеях, но в Вологде до сих пор старики говорят: «При Николаеве молоко было — как слеза». И это, наверное, лучшая память для человека, который не боялся испачкать руки.

Спасибо ему за то, что умел слушать тишину и слышать в ней голоса тех, кто молчал.