19 октября 1927 - 22 января 2012
Назар Федотович Мезенцев
19 октября 1927 — 22 января 2012
**Вместо покоя — война, вместо мирного поля — заводской цех**Легко представить, как всё сложилось бы иначе. Родись он на десять лет раньше — его бы миновала советско-японская война, но застала бы Великая Отечественная в самом пороховом соку. Родись через океан, в иной стране, — и вместо гвардейских погон и заводских проходных его ждали бы университетские кафедры или тихая ферма. Но провидение распорядилось иначе: октябрь 1927-го, разгар нэпа, страна, ещё не оправившаяся от Гражданской, но уже затаившая дыхание перед будущими индустриальными бурями. Именно в эту щель времени, на стыке уходящей крестьянской России и грядущей стали, и явился Назар Мезенцев.
**Детство, в котором не было выбора**Вместо беззаботной юности — раннее возмужание. Детство в крестьянской семье, где каждый рот — лишний, а каждая пара рук — спасение. Вместо школы — колхозная работа, вместо игр — чувство долга перед домом, который держится на старших и на Боге, хотя Бога уже вовсю выкорчёвывают из умов. Но была и другая, скрытая пружина: в таких семьях, как у Мезенцевых, рождалась та твёрдость, которая позже позволит мальчишке из глубинки не сломаться ни в окопах, ни в заводских цехах. Возможно, если бы его отец был не хлеборобом, а, скажем, профессором, Назар пошёл бы по гуманитарной стезе. Но судьба выбрала для него иную траекторию — через порох и чугун.
**Путь, проложенный через Маньчжурию**Когда грянула советско-японская война, он уже был достаточно взрослым, чтобы взять в руки оружие. Не последний призыв, не ополченец — гвардии капитан. Вместо того чтобы заканчивать школу и мечтать о первой любви, он штурмовал вражеские укрепления, видел, как тает японская армия Квантун. Этот опыт мог бы сделать его жестоким циником или, напротив, мистиком, уверовавшим в чудо выживания. Но Мезенцев вышел из войны с иным даром: он научился видеть систему — военную, государственную, производственную. И когда в 1945-м он вернулся домой, перед ним встал выбор: остаться в армии, строить карьеру военного, или начать всё с нуля. Он выбрал мирный труд, но с военной хваткой.
**Главное дело: от станка до трибуны Верховного Совета**Вместо того чтобы стать директором завода в Ташкенте или Киеве, он поднял промышленность там, где это было всего нужнее. Он не просто работал — он строил советскую экономику изнутри, на уровне человека и детали. Заводские цеха стали его университетами, а рабочие — его учителями. Именно этот сплав — фронтовая дисциплина плюс крестьянская сметка — позволил ему дойти до депутатского кресла в Совете Национальностей Верховного Совета СССР VI созыва. Можно было бы представить, как он, устав от заводской пыли, уходит в министерские кабинеты, но Мезенцев оставался рядом с производством, с живым металлом и живыми людьми. Он был не из тех, кто пишет мемуары; он был из тех, кто оставляет после себя заводские корпуса и тысячи обученных рук.
**Личность: железо, гнутое в огне**Вместо того чтобы стать партийным функционером с гладкой речью, он остался человеком дела. Те, кто знал его, вспоминали: он умел слушать, но ещё лучше умел решать. Никакой суеты, никаких громких лозунгов — только точные вопросы и быстрые решения. Возможно, в другой стране, при другом строе, он стал бы владельцем крупной корпорации или изобретателем, но советская система дала ему иное поле — быть не собственником, а хозяином. Хозяином своего слова, своего участка работы, своей судьбы. Он не был ни святым, ни тираном — он был тем, кого называют «крепкий хозяйственник». И эта крепость держалась не на страхе, а на уважении.
**Наследие: не бумага, а бетон и сталь**Память о Мезенцеве — это не архивы с наградами, а заводские цеха, которые продолжают работать. Это люди, которых он обучил, и те, кто пришёл на производство после него. Если бы он не выжил в той войне, не было бы и этих корпусов. Если бы он выбрал другую страну, другая промышленность получила бы этого мастера. Но он остался здесь, в той России, где его помнят не по партийному билету, а по реальным делам. И когда в 2012-м его не стало, ушёл не просто ветеран и депутат — ушёл последний свидетель той эпохи, когда завод был вторым домом, а война — общим горем.
Вместо петербургских набережных — маньчжурские сопки, вместо тихой старости — вечный гул станков.
Спасибо ему за то, что в мире, где всё могло быть иначе, он выбрал быть твёрдым.