Кусков Виктор Дмитриевич

2 ноября 1924 - 25 сентября 1983

Виктор Дмитриевич Кусков

1924 — 1983

Парень с деревенской околицы

Он явился в этот мир в самом начале ноября 1924-го, когда над тверской землей уже низко стлались осенние туманы, а в домах пахло кислой капустой и только что вынутым из печи ржаным хлебом. Деревня Осташково — не карта, не точка на маршруте, а целая вселенная, где каждый ручей знал его босые пятки, а каждая береза помнила, как он лазал за первыми весенними соловьями. Здесь, среди льняных полей и смолистых сосен, впитывал он тот самый русский воздух, который потом, на соленой балтийской волне, будет вспоминать как главное чудо жизни. Мать — простая крестьянка, отец — работяга, дом — полная чаша только от того, что умели довольствоваться малым. Детство пахло парным молоком, свежескошенной травой и печным теплом. И никто тогда не знал, что этого мальчика уже ждет море.

Дорога сквозь войну

Когда грянула беда, ему не было и семнадцати. В сорок втором, едва дотянув до призывного возраста, он шагнул прямо из деревенской тишины в грохот Балтийского флота. Не сразу его посадили за штурвал катера — сперва учили азам, показывали, как устроен дизель, как слушать его дыхание, как чувствовать каждую вибрацию корпуса. Моторист — должность, где от тебя зависит жизнь экипажа не меньше, чем от командира. И Виктор впитывал науку так же жадно, как в детстве впитывал запахи родного леса. К сорок четвертому он уже был не просто парень из Осташкова — он стал гвардейцем, старшиной 2-й статьи, правой рукой командира торпедного катера.

Час мужества

Осень сорок четвертого на Балтике была злой: свинцовые волны, секущий ветер, и враг, засевший в финских шхерах, как клещ. Виктор уже имел на счету не один боевой выход, но в ту ночь все сложилось иначе. Катер шел на перехват вражеского конвоя, когда осколок снаряда пропорол топливную магистраль. Солярка хлестала в лицо, под ногами уже плескалось горючее — одна искра, и весь экипаж превратится в факел. Пока другие отбивались от атаки с берега, он, скрючившись в тесном моторном отсеке, голыми руками, зубами, чем угодно зажимал рваную дыру. Обжег пальцы в масле, содрал кожу о рваный металл, но не выпустил шланг. И катер не сбавил ход. Торпеды ушли точно в цель. А когда бой стих, командир, глядя на его черные от мазута руки, только руку пожал. В феврале сорок пятого за ту ночь ему дали Звезду Героя.

Человек с берега

После войны он мог бы остаться на флоте, мог бы пойти в начальники — фронтовики тогда ценились. Но Виктор Дмитриевич вернулся. Вернулся не в Осташково — в Калинин, поближе к родным местам. Работал на заводе, поднимал детей, ходил на рыбалку на Волгу. В нем не было ни капли той бравады, которую так часто носят в себе люди, побывавшие в пекле. Он остался тем самым парнем с околицы — простым, земным, с тверской неторопливой речью. Ветераны-балтийцы вспоминали, что он не любил рассказывать про войну. Зато мог часами говорить про то, как в детстве учился плавать в тихой речке, как впервые увидел море уже по пути в Кронштадт. В нём, в его характере, сплавились деревенская основательность и фронтовая решимость.

Вечная вахта

Он ушел из жизни в сентябре восемьдесят третьего, не дожив чуть больше года до сорокалетия Победы. Похоронили его на калининской земле. Но память о нем не стерлась — она осталась в школьных музеях, в тихих рассказах родных, в списках Героев Балтики. Его именем названы не улицы больших городов — его имя живет в сердцах тех, кто знает цену простому мужеству. В детстве он мечтал о море — и море его приняло. В юности он защищал землю — и земля его помнит.

Спи спокойно, гвардеец. Волна твоей жизни, однажды поднявшись, стихла, но не исчезла.
Спасибо тебе за то, что в самых черных маслах войны ты не дал погаснуть свету человеческой стойкости.