Козлов Николай Тимофеевич

19 декабря 1925 - 15 апреля 2001

Козлов Николай Тимофеевич
1925 — 2001

Из-под рязанских небес
Помню его всегда с земли, с поля. Не из кабинета, а с той самой подмосковной или рязанской пашни, где ветер гуляет свободно и запах прелой соломы смешивается с бензиновым духом «Волги». Он приезжал не смотреть, а щупать. Не для газетного снимка — рука, зачерпнувшая горсть чернозёма, разминала его пальцами, оценивая влажность, структуру. Говорили, корни его — в селе, и это была не метафора. Оттуда, из крестьянской семьи под Рязанью, он вынес не просто знание цены хлеба, а его физический вес, его терпкий запах на току. Война забрала отца, оставив семнадцатилетнего парня главной мужской силой. Эта тяжесть, эта ответственность за землю-кормилицу, видимо, и сформировала тот стержень, который потом никто и никогда не мог согнуть.

Путь хлебороба
Он шёл не по паркетным коридорам, а по проселочным дорогам, которые весной превращались в месиво. После техникума и службы — снова земля, агроном, потом директор совхоза. Здесь, на хозяйстве, он учился не отчётность сводить, а людей организовывать, технику доставать, план любой ценой выполнять, но так, чтобы не истощить поле на годы вперёд. Его заметили. Подняли. Но даже став большим начальником в области, он не превратился в чиновника. Его машину чаще всего видели не у здания облисполкома на улице Горького, а где-нибудь под Волоколамском или в Луховицах. Он вникал во всё: почему задерживается строительство коровника, где логистика сломалась и овощи гниют на станции, как решить проблему с газификацией глухой деревни. Разговаривал с председателями колхозов на их языке, без бумажек, часто резко, но всегда по делу.

Хозяин Подмосковья
Семнадцать лет во главе Московской области — это эпоха. Не та, что в газетах пишут, а та, что в миллионах квадратных метров жилья, в новых городах вроде Троицка или Протвина, в асфальтированных дорогах, связавших райцентры, в гигантских тепличных комбинатах, которые даже зимой снабжали столицу огурцами и помидорами. Он строил не только заводы, но и больницы, школы, дворцы культуры. Подмосковье при нём стало не просто «областью вокруг Москвы», а мощным, сложным хозяйственным организмом. Он умел «пробивать», договариваться, стучать кулаком по столу в высоких кабинетах, выбивая ресурсы для своего региона. Это была титаническая, ежедневная работа по управлению гигантским хозяйством, где сочетались и космодром, и птицефабрики, и древние города, и новостройки.

Министр овощей и садов
Последний крупный пост — Министр плодоовощного хозяйства Союза. Казалось бы, узкая отрасль. Но для него это было возвращение к истокам, к самой сути. Он снова колесил по стране, от молдавских садов до дальневосточных плантаций. Боролся с чудовищными потерями, которые происходили на пути от грядки до прилавка. Его можно было застать на полуразрушенном овощехранилище под Воронежем, где он, сдвинув брови, считал убытки не на бумаге, а глядя на сгнившую морковь. Он пытался внедрить новые технологии, холодильники, упаковку. Но система была неповоротлива, и многое из задуманного так и осталось проектами. Чувствовалась в нём тогда усталость, горечь человека, который знает, как надо, но натыкается на непреодолимые стенки реальности.

Человек из стали и земли
Внешне — классический советский руководитель: плотный, с нависающими бровями, властным взглядом. Но в личном общении, один на один, мог быть surprisingly прост. Любил пошутить, иногда крепко, по-мужицки. Ненавидел пустословие и длинные совещания. Его кабинет, который я видел, не был музейным: стол завален картами, схемами, отчётами с пометками на полях. Папиросы «Казбек», пепельница, графин с водой. Ничего лишнего. Жил скромно, без барских замашек. Главной его страстью, кроме работы, была, пожалуй, рыбалка. Говорил, что только с удочкой на берегу тихой реки чувствует полный покой.

Память, вросшая в ландшафт
Сегодня его имя не на слуху. Нет громких памятников. Но его наследие — это сам облик современного Подмосковья, его инфраструктура, его города-спутники. Это тысячи гектаров садов, которые он когда-то закладывал. Старожилы в районах до сих пор вспоминают: «При Козлове дорогу сделали, больницу построили». Он был плотью от плоти той системы — жёстким, прагматичным, иногда беспощадным в требовании результатов. Но он и был её лучшей частью — хозяйственником, который действительно болел за дело, за землю, за людей. Не идеолог, не карьерист, а управленец-крестьянин в масштабах целой страны.

Он остался в шуме лесов вокруг Москвы и в тишине рязанских полей.
Спасибо за каждую введённую в строй школу и за каждый сохранённый урожай.