Кошкаров Григорий Никифорович

15 февраля 1924 - 11 июля 1943

Григорий Никифорович Кошкаров
1924 — 1943

Тот, кто не допел
В официальных бумагах его имя путали, переставляли буквы, превратив Григория в Георгия. Он так и не узнал, что успел стать Героем. Письмо о награждении пришло через полгода после того, как он замерз в болоте, не в силах разжать пальцы на рукояди пулемета. Ему было девятнадцать.

Соломенный детдомовец
Он родился в глухой деревне Малые Ключи, где зимой избы заметало по самые трубы. Мать умерла, когда мальчишке едва исполнилось семь. Отец, надорвавшийся на колхозной работе, сдал сына в детдом в Сарапуле. Григорий не плакал — уральские пацаны не ноют. Он просто научился молчать и ждать, когда придет время что-то доказывать. В школе стеснялся казенных ботинок, прятал руки с синими от холода ногтями. Но когда в 1941-м объявили войну, он, не глядя на свой недомеренный рост, первым пошел в военкомат. Там его завернули: «Мал еще, молоко на губах не обсохло».

Путь через Курскую дугу
В армию он попал только в марте 1942-го. Ускоренные курсы, школа младших лейтенантов — и вот он, худой, конопатый, командует взводом. Он боялся, что его не будут слушать бойцы, которые годились ему в отцы. Первый бой под Воронежем: он зажмурился, когда рядом упала мина, и почувствовал, как стыдно за эту слабость. После второго ранения обещал себе: «Теперь только вперед, назад — позорно». Он не был бесстрашным — он был одержимым. На Курской дуге, когда немцы поперли танками под Понырями, его роту смяли в лепешку. Из ста человек осталось тринадцать. Он сам тащил раненых под пулями, матерился, плакал от злости и перевязывал товарищей обрывками гимнастерки.

Ночной бой у высоты
В июле 1943-го их бросили на прорыв обороны у села Верхопенье. Ночь, болото, вязкая жижа жрет сапоги. Взвод Кошкарова первым ворвался в траншеи. Григорий бил из автомата, но он кончился, и он пошел в рукопашную. Говорят, он заколол двоих штыком, а третьего ударил прикладом. Но немцы подтянули резервы. Пулеметная очередь прошила ему ноги. Он упал, но нашел силы доползти до ручного пулемета убитого соседа. Пальцы скользили по спусковому крючку, их сводило судорогой. Он бил, пока не кончились ленты. А потом пополз за патронами и там, на нейтральной полосе, его накрыло миной. Тело нашли только через сутки — он лежал лицом в небо, в грязи, с застывшим криком на губах.

Парень, у которого не было выбора
Он не был героем из плаката. Он был мальчишкой, который до смерти боялся показаться трусом. В письмах в детдом он строчил брату: «Жив, служу, скоро разобьем гадов. Только скучаю по хлебу — здесь дают, но чужой, не бабушкин». Он курил махорку, матерился как сапожник и перед боем крестился левой рукой, потому что правую отбил прикладом. Его не спрашивали, хочет ли он умирать. Просто однажды в девятнадцать лет он понял, что отступать некуда — позади детдом, впереди Родина, а по бокам друзья, которые верят его командирскому «Вперед!».

Имя на обелиске
Золотую Звезду ему дали посмертно, ровно через год после гибели. В Указе ошиблись именем — назвали Георгием, но разве это важно? Важно другое: в Сарапуле есть улица его имени, школа, где он учился, носит его имя. Но мало кто знает, что он любил яблоки и мечтал стать учителем. Что он так и не поцеловал ни одной девушки — не успел. Что он лежит в братской могиле, где на плитах выбито: «Кошкаров Г. Н.». Без отчества. Без лишних слов. Как и жил.

Он не хотел быть Героем. Он хотел просто жить, но война решила иначе.
Спи спокойно, лейтенант. Твой девятнадцатый год навсегда остался в истории как день, когда мальчик шагнул в бессмертие.