15 июля 1924 - 10 мая 1996
Владимир Яковлевич Корниенко
1924 — 1996
**Глоток перед атакой**Августовский рассвет над Маньчжурией пах полынью и сырой землей, только что отдавшей ночную прохладу. Тишина стояла такая, что было слышно, как в маньчжурской траве перекатывается тяжелая капля росы. Он лежал за пулеметом «Максим», прижимаясь щекой к насеченному металлу ствольной коробки — холодному, пахнущему машинным маслом и окалиной. Где-то далеко, за сопками, разорвался одинокий снаряд, и звук покатился, как камень по железной крыше. Восемнадцать лет, и за спиной уже Сталинград, Курская дуга, форсирование Днепра и Вислы. А впереди — сопки, где еще не ступала его нога, но где уже ждет последняя, необъявленная война.
**Сын земли**Воронежская губерния, село с названием, которого уже нет на картах, — там, где воздух пропах лошадиным потом и ржаным хлебом из печи. Он рос среди чернозема, который помнил скифов и татар, учился не по букварю, а по теням, которые отбрасывали журавли на утреннем небе. Отец умер рано, мать тянула четверых одна. Косить, пахать, стрелять из отцовской берданки по воронам — это была его школа. Когда в сорок первом пришла война, ему едва минуло семнадцать. В военкомате сказали: «Мал еще», — но он не ушел. Ждал свой призыв, как ждут последний поезд из города, который вот-вот захватят.
**Дорогами трех фронтов**Сорок третий стал его годом. Призвали, обучили на пулеметчика — и бросили в самое пекло: на Курскую дугу. Оглохнуть можно было от гула «Тигров», ослепнуть от вспышек, но он смотрел в прорезь прицела, и руки не дрожали. Потом был Днепр, переправа под непрерывным огнем — вода кипела от пуль, а он тащил на себе станкач, тяжелый, как чугунная печь. За реку получил первую «Славу» — солдатскую награду, которую ценили выше иных орденов. Вторую нашел под Минском, когда в одиночку, меняя позиции, заставил замолчать три немецких пулеметных гнезда. Третью — в Восточной Пруссии, при штурме Кенигсберга. Там, в каменных лабиринтах, он косил врага очередями, пока ствол не раскалился докрасна.
**Полный кавалер**Главное случилось в январе сорок пятого, в бою под польским городом Острув-Мазовецка. Наш батальон попал в огневой мешок: немцы били из дота, прижав пехоту к земле. Корниенко, будучи уже младшим сержантом, пополз с пулеметом по снегу, маскируясь за воронками. Он зашел флангом, установил «Максим» на лыжи и открыл огонь короткими, злыми очередями. Дот замолчал, но через десять минут заработал снова. Тогда Корниенко подорвал его вместе с гарнизоном гранатой, а сам, контуженный, продолжал вести огонь по отходящей пехоте, пока не рухнул без сознания. За этот бой его представили к ордену Славы I степени, навечно вписав в число тех, кого называли «солдатскими генералами».
**Характер из стали**Он не любил вспоминать войну. Когда спрашивали, отмалчивался, глядя в одну точку. В мирной жизни работал в колхозе, потом на стройке — бетон месил, стены клал. Был неразговорчив, но справедлив: если видел несправедливость, мог встать и сказать прямо, не повышая голоса, но так, что слова врезались в память. Друзья говорили, что он никогда не хвастался наградами. Ордена Славы лежали в старом портсигаре, завернутые в промасленную тряпицу. Только на парад 9 Мая надевал китель, и тогда весь двор высыпал смотреть на него — на этого невысокого сутулого человека, который нес на груди три звезды, равные по уважению маршальским.
**Последний рубеж**Умер он в мае девяносто шестого, тихо, во сне. Говорят, перед смертью попросил открыть окно — впустить в комнату запах утренней земли. Соседи вспоминали, что в день похорон над домом кружила стая птиц, будто прощаясь с тем, кто всю жизнь защищал небо над головой. В сельском музее до сих пор хранится его пулеметная лента — проржавевшая, с тремя дырками от осколков. Школьникам, которые приходят на экскурсию, говорят: «Смотрите, вот это и есть солдатская доблесть. Она не блестит, как золото, но ее не пробить никаким осколком».
Вечная память тому, кто умел молчать о войне, но говорить о чести.
Спасибо за тишину, в которой мы сегодня живем.
