Гуляев Григорий Владимирович

23 января 1916 - 3 февраля 2003

Григорий Владимирович Гуляев
1916 — 2003

Тот, чей хлеб помнят другие
Григорий Владимирович принадлежал не столько себе, сколько полям и лабораториям, где о нём спорили, им восхищались, его побаивались. Он не оставил мемуаров — его биографию пишут другие: учитель, который узнал в нём зёрнышко таланта; соперник, что годами оспаривал его выводы; любовь, что ждала в тылу; предатель, что подставил в трудный час; и, наконец, ученик, который донёс до нас эхо его голоса.

Учитель, разглядевший колос
В начале тридцатых, когда мальчишка из тамбовского села впервые переступил порог агрономического техникума, преподаватель биологии, старый профессор Николай Иванович Васильев, заметил, как Гуляев рассматривает проростки озимой пшеницы. «У этого парня, — скажет Васильев коллегам в курилке, — рука к селекции приставлена от природы. Не просто перебирает, а слышит, что растению нужно». Именно Васильев настоял, чтобы Гуляев поехал в Ленинград к самому Вавилову. Потом, уже в эвакуации, когда смерть Васильева от голода застанет Гуляева в Саратове, тот напишет в дневнике: «Учитель ушёл, оставив мне зерно. Моя задача — не дать ему засохнуть».

Соперник, доказавший истину
В пятидесятые, в разгар кукурузной кампании Хрущёва, Гуляев заявляет, что приоритет селекции должен лежать не в экзотических гибридах, а в адаптации местных сортов. Его главный оппонент — директор соседнего института, академик Семён Петрович Рогов, человек с административным чутьём. Рогов публично смеётся: «Гуляев хочет вернуть нас в доисторическую селекцию». Но на деле именно этот спор подстегнул Гуляева вывести сорт яровой пшеницы «Саратовская-55», который на засушливых полях дал на 20% больше зерна, чем любой гибрид. Рогов, уже на пенсии, скажет: «Он был упрямым волом. Но этот вол пахал правильно».

Любовь, пережившая ссылку
Анна Михайловна, его жена, работала лаборанткой в той же лаборатории. В 1948-м, когда началась травля генетиков, Гуляеву грозил арест за «вейсманизм-морганизм». Анна, рискуя, сожгла его черновики и отправила главный материал в закодированном виде в Тамбов. «Она сказала: “Если тебя посадят, я поеду с тобой. Но сначала мы спрячем то, что ты вывел”». Именно её вера в его работу спасла его от отчаяния. Когда он вернулся с «народной стройки» (его сослали в Казахстан), она подала ему пробирку с пророщенными семенами: «Всё живое, Гриша. Продолжай».

Предатель, закаливший характер
В 1971 году его аспирант, талантливый, но завистливый молодой учёный по фамилии Лепёшкин, написал донос в партком. Он обвинял Гуляева в «затягивании внедрения сортов» и «неправильном расходовании госсредств». Гуляева отстранили от руководства на полгода. Комиссия долго проверяла, но истина оказалась на его стороне. Лепёшкин был изгнан из науки — никто не хотел брать доносчика. Однако сам Гуляев после этого стал ещё жестче: он перестал брать аспирантов, чьи родители занимали высокие посты, и все свои смены проверял лично. «Нельзя пускать врага в свой генетический код», — говорил он с улыбкой, но в глазах стояла сталь.

Ученик, завершивший дело
Восьмидесятые годы. Его ученик, Сергей Иванович Баранов, молодой кандидат наук, пишет докторскую на основе многолетних записей Гуляева. Старый академик, которому уже за семьдесят, с трудом диктует схемы скрещивания. Баранов вспоминал: «Григорий Владимирович не терпел суеты. Когда я принёс ему таблицу с новыми данными по урожайности, он поправил очки и сказал: “Садись, Серёжа. Мы не гонимся за цифрами. Мы гонимся за колосом, который накормит внуков”». После смерти учителя Баранов стал хранителем архива, издал три тома его работ и добился, чтобы сорт "Гуляевская-12" был зарегистрирован как селекционное достижение.

Тот, кто остался в тишине полей
Григорий Владимирович ушёл 3 февраля 2003 года, оставив после себя не только 120 научных статей и два десятка сортов, но и странный завет: «Не ставьте мне памятник. Посадите дерево на краю поля, чтобы я видел, как растёт хлеб». Ученики посадили берёзы. Каждую весну студенты Саратовского аграрного университета приходят туда, чтобы склонить головы перед человеком, который научил зерно говорить на языке урожая.

Его жизнь — это не монография, а колос, собранный из множества рук. Спасибо, что не дал ему упасть.
Память о нём — это не дата на плите, а всходы, которые мы видим из окна поезда. Имя: колос.