Гельфанд Борис Рувимович

11 мая 1942 - 18 апреля 2017

Борис Рувимович Гельфанд
1942 — 2017

Сын войны, оставшийся в живых
Он родился в мае победного года, когда страна ещё задыхалась от горя, а воздух был пропитан гарью и надеждой. 11 мая 1942 года — дата, выпавшая на самое пекло войны. Детства как беззаботной поры у него не было: вместо игрушек — тишина эвакуации, вместо сказок — рассказы о потерянных родных. Но именно тогда, в тесноте коммуналок и под гул сирен, в маленьком мальчике проросло что-то неистовое — желание спасать. Он видел, как смерть ходит рядом, и решил: вырастет — станет тем, кто будет отвоевывать у неё каждое дыхание. Семья, еврейские корни, память о бедности и военном лихолетье — всё это замесило в нём характер: упрямый, чуткий, не терпящий фальши.

Врач, начавший с нуля
Путь в медицину для него не был усыпан розами. После школы — провинциальный институт, где преподавали на старых учебниках, а практика была жесткой и безжалостной. Он не искал легких специальностей. Выбрал анестезиологию — тогда ещё полупризнанную, почти экзотическую область, где врачи работали на грани интуиции. В реанимацию пришел не по моде, а по зову: там, где сердце останавливается, а мозг угасает, нужны были люди с железными нервами и горячим сердцем. Он учился у жизни, у ошибок, у коллег, которые не доходили до утра. Каждое дежурство было крещением. И он выстоял.

Архитектор спасения
В 1990 году, когда страна рушилась, а больницы нищали, Гельфанд получил Государственную премию РСФСР — за то, что сумел превратить реаниматологию из набора отчаянных мер в строгую науку. Он создал кафедру анестезиологии и реаниматологии в Российском государственном медицинском университете имени Пирогова. Не просто кабинет с табличкой, а школу. Его ученики разъехались по всей стране — и каждый знал: главное не приборы, а глаза, которые видят больше монитора. Он стал академиком РАМН, потом — Российской академии наук. Но в палате он оставался просто Борисом Рувимовичем, который мог сесть на корточки у койки и спросить: «Ну что, брат, будем жить?»

Человек, не знавший парадных
Вне операционной он был неудобным. Прямой, резкий, без пиетета к чинам. Мог отчитать министра, мог заступиться за санитарку. Редко улыбался на камеру, но на обходах его голос звучал так, что стены дрожали. Он не терпел пустословия, а к студентам относился как к равным — но спрашивал втройне. Говорил, что врач должен иметь «чувство чужой боли», и сам носил его в себе до последнего дня.

Тишина у койки
Он ушёл весной 2017-го. В реанимации, которую сам же и строил. Но остались его книги, протоколы, методики — и тысячи спасённых, которые даже не знают его имени. Он научил нас, что победа над смертью начинается не в лаборатории, а в сердце того, кто в пять лет, в военной тьме, пообещал себе: я буду тем, кто вернёт свет.

Спасибо за каждое возвращённое дыхание.