6 декабря 1907 - 23 декабря 1994
Николай Владимирович Федоренко
1907 — 1994
Штурман, который не искал лёгких путейОн никогда не был идеальным героем с плаката. Высокий, сутуловатый, с вечной папиросой в пальцах, Николай Федоренко мог часами молчать, разглядывая карту, а потом вдруг взорваться гневной тирадой, если видел, что кто-то халтурит. В его послужном списке — не только боевые вылеты, но и ошибки, которые стоили ему бессонных ночей. Он не любил вспоминать войну — говорил, что это слишком личное. Но именно такие, сбитые с толку собственной совестью, и становились настоящими штурманами.
Детство на перекрёстке судебОн родился в 1907 году в бедной крестьянской семье. С детства знал, что такое голод и холод. Мать умерла рано, отец запил — мальчишке пришлось самому пробивать дорогу. Николай не был отличником, учился неровно: то схватывал математику на лету, то проваливал географию. Но была у него одна странная страсть — он мог часами сидеть на крыше сарая, глядя в небо. Соседи считали его чудаком. "Куда ты смотришь, Колька? Там только птицы да облака". А он уже тогда мечтал о штурманской линейке и карте звёздного неба.
Путь, полный сомненийВ авиацию пришёл не сразу. Сначала работал грузчиком, потом — учеником слесаря. В лётную школу попал случайно: увидел объявление, подал документы, но едва не завалил медкомиссию — подвело зрение. Врач сказал: "Летать не сможешь, парень". Но Федоренко, вопреки всему, настоял на своём. Он доказал, что штурману нужны не только глаза, но и голова. И его взяли. Правда, первый самостоятельный полёт едва не закончился катастрофой: он потерял ориентировку над лесом, промахнулся мимо аэродрома и сел на поле, разбив шасси. Командир тогда сказал: "Ты, Федоренко, или гений, или самоубийца". Николай промолчал, но запомнил этот урок на всю жизнь.
Война как испытаниеХалхин-Гол. Первая серьёзная проверка. Он летал штурманом на бомбардировщике СБ и однажды, из-за ошибки в расчётах, чуть не отбомбился по своим. Вернулся на базу бледный, с трясущимися руками. Командование хотело отстранить, но за него вступился командир экипажа: "Ошибся — значит, исправится. Лучше нашего штурмана всё равно нет". И правда: после этого случая Федоренко досконально изучил все карты восточного направления, назубок выучил рельеф местности и стал одним из лучших штурманов корпуса.
Великая Отечественная — его личный ад. Он летал над Курской дугой, под Сталинградом, прорывался к Берлину. Но самым страшным был 1942 год: потерял несколько экипажей, которые шли за его самолётом. Они попали под зенитный огонь, и через минуту от группы остались лишь обломки. Федоренко до конца дней винил себя: "Может, я выбрал не тот курс? Может, надо было обойти?" Он так и не смог простить себе те потери, хотя объективно его решение было единственно верным в той ситуации.
Человек с трещиной внутриКоллеги запомнили его как педантичного, сухого офицера, который, однако, мог сорваться по пустяку. Терпеть не мог бюрократию, но сам писал рапорты с каллиграфической точностью. Верил в приметы: перед каждым вылетом обязательно касался левого борта самолёта и шептал что-то. Пил редко, но иногда, после тяжёлых воспоминаний, мог выпить стакан водки и уйти молча в ночь. Жену и детей видел редко — семья для него была тылом, который он бережно охранял, но в который редко возвращался.
Он был героем — Золотую Звезду получил за 89 боевых вылетов. Но сам себя героем не считал. Говорил: "Я просто делал свою работу. Не всегда правильно, не всегда красиво. Но честно".
Наследие без парадностиПосле войны остался в авиации, преподавал в училище, писал методички. Ушёл на пенсию в звании полковника. Умер в 1994 году, тихо, во сне. О нём не снимали фильмов, не писали книг. Но в архивах сохранились его штурманские карты — исчирканные, с пометками на полях: "Здесь промахнулся на 300 метров. Исправить в следующий раз". И этот следующий раз наступил для него много раз.
Он ошибался, сомневался, падал — и вставал. И в этом была его настоящая, непарадная сила. Спасибо, Николай Владимирович, за то, что не боялся быть человеком.