1904 - 7 ноября 1980
Григорий Харитонович Бумагин
1904 — 1980
**Тот, кого вспоминали за глаза**Он не оставил мемуаров, и его имя редко встретишь в учебниках. Но когда в новгородских деревнях в семидесятых засиживались за чаем, ветераны партии вдруг замолкали. «А помнишь Бумагина?..» — и начинался рассказ, в котором он был не просто секретарем, а человеком, умевшим слушать тишину между слов. О нем говорили те, кто сидел с ним за одним столом, кто спорил до хрипоты и кто, проиграв, все равно уважал его упрямство.
**Учитель, нашедший его в пыли гражданской**Сын крестьянина из Воронежской губернии, Григорий мог бы навсегда остаться в поле. Но судьба подала знак — учитель земской школы, старый народник с прокуренными усами, заметил в мальчишке не по годам ясный взгляд. Он не просто научил его грамоте. Он вложил в него идею, что человек, взявший в руки книгу, обязан изменить мир вокруг. Именно этот учитель потом, в двадцатых, подтолкнул Бумагина к комсомолу, сказав: «Ты нужен там, где строят, а не там, где жгут». Этот разговор он помнил всю жизнь.
**Соперник, доказавший его правоту**В начале пятидесятых в Новгородской области у Бумагина появился оппонент — секретарь одного из райкомов, жесткий, напористый администратор. Они спорили о методах коллективизации. Тот требовал «штурма и натиска», Бумагин — шагов, выверенных по земле. Спор дошел до Москвы. Бумагина временно «ушли» на второй план, а соперник провалился: поля остались невспаханными, люди ушли. Позже, когда Бумагин вернулся первым секретарем, он не мстил. Он взял того же человека к себе в заместители. «Ты горел, но не видел дров, — сказал он. — Теперь будем смотреть вместе». Они проработали бок о бок до самой пенсии.
**Любовь, оставшаяся в тени**О его жене, Марии Федоровне, знали немногие. Говорили, что она была медсестрой, встретившей его в полевом госпитале во время войны, когда он приезжал с фронтовым заданием. Она не ездила с ним на приемы, не носила столичных нарядов. Вместо этого она вела хозяйство в скромном доме и, как шептались, была единственной, кто могла осадить мужа, когда его «заносило» в приказах. Однажды, когда он велел снести старую колокольню, она спросила: «А ты спросил у людей, куда они ходили крестить внуков?» Он отменил приказ. Она была его внутренним камертоном, о котором он никому не рассказывал, но который слышал всегда.
**Предатель, сделавший его жестче**В 1937 году, когда Бумагин работал в Куйбышевском обкоме, его лучший друг, сослуживец по партийной линии, написал на него донос. «Троцкистские колебания» — стандартная формула. Бумагина вызвали на ковер, допрашивали двое суток. Он выстоял, но друг, подписавший бумагу, сгорел сам — его арестовали через месяц. Бумагин никогда не говорил об этом вслух, но те, кто работал с ним в Новгороде, замечали: он никогда не подпускал к себе людей слишком близко. В его кабинете всегда было холодно, но не от сквозняка, а от той давней, замороженной боли.
**Ученик, который превзошел его**В начале шестидесятых к нему в аппарат пришел молодой инженер с горящими глазами, будущий секретарь горкома. Бумагин учил его главному: «Не подменяй хозяйственника. Ты — партиец, твоя задача — видеть, чтобы не пропало дело». Ученик запоминал. Потом, уехав в Москву, он рассказывал: «Григорий Харитонович дал мне не власть, а ответственность. Он говорил: „Громкие речи забываются. Остается то, что построил ты или сломал“». Именно этот ученик напишет потом в некрологе: «Он был из тех, кто не искал славы, но кто держал землю на плечах, не давая ей развалиться».
**Память не в бронзе, а в заново отстроенных стенах**Когда он уходил, Новгородская область была уже не той, что он принял. Восстановленные заводы, поднятая целину, построенные школы. Но главное — люди, прошедшие через его школу, несли его манеру работать: без спешки, с оглядкой на живую жизнь. Нет площади его имени. Но в архивах лежат его записки, в которых он раз за разом вычеркивает сухие слова «выполнить», заменяя их: «объяснить» и «убедить».
**Благодарность за тишину, в которой слышна работа**
