Бровман Григорий Абрамович

1 августа 1907 - 13 августа 1984

Григорий Абрамович Бровман
1907 — 1984

Свидетель эпохи
За этим высоким, чуть сутулым человеком с острым, пронзительным взглядом и неизменной папкой под мышкой в коридорах Союза писателей закрепилась репутация неутомимого труженика. Он не гремел с трибун, не заламывал рук в спорах. Григорий Бровман работал. Работал как историк литературы, хроникёр, судья. В нём чувствовалась порода человека, который видел слишком много, чтобы суетиться. В его кабинете, заваленном рукописями, стоял запах старой бумаги и табака — запах профессии, ставшей жизнью.

Из губернской глуши
Родился он в маленьком местечке, где, говорят, даже пыль на дорогах была особенной — плотной, чернозёмной, въедающейся в одежду. В те годы в провинции ещё теплился огонёк Серебряного века, и мальчик, зачитывавшийся до дыр томиками Блока и Гумилёва, жадно ловил отзвуки этой уходящей эпохи. Гриша Бровман выделялся среди сверстников не драчливостью, а странной для его возраста страстью к систематизации: он выписывал цитаты в тетради, спорил с учителями о символизме, составлял списки прочитанного. В этой страсти к порядку и форме уже угадывался будущий критик, который будет скурпулёзно отмерять правду и вымысел в чужих текстах.

Путь через войну
Он вошёл в литературу не как поэт, а как аналитик, разбирающий механику стиха. Но пришла война, и кабинетный учёный надел шинель. На фронте он стал не просто солдатом, а фронтовым корреспондентом. В те годы я видел его в редакциях: посеревшее лицо, гимнастёрка, которая сидела на нём мешковато, и блокнот, всегда раскрытый. Он писал не о генералах и стратегиях — он писал о солдатах, о людях, о том, как слово помогает выстоять под огнём. Эти военные заметки закалили его перо, сделав его жёстким и честным. Вернувшись, он уже не мог писать о литературе как о вещи в себе — слишком хорошо он знал цену жизни и смерти.

Главное дело: право называть
После войны защитил кандидатскую, ушёл с головой в науку. Но главной его работой стала не диссертация, а многолетний труд в критике. Он брался за тексты, которые другие обходили стороной. Бровман умел видеть в рукописи то, что не видел сам автор. Я помню его на обсуждениях: он не повышал голоса, не размахивал руками, но его тихий, въедливый разбор мог разнести в пух и прах графоманскую поделку или, наоборот, открыть в начинающем авторе настоящее дарование. Он стоял на страже вкуса. Особенно много он писал о советской поэзии — о Твардовском, о Луконине, о тех, кто тоже прошёл войну. Он чувствовал в них правду интонации, тот самый «солдатский говорок», который никакой ретушью не подделаешь.

Твёрдый характер
Григорий Абрамович был не из тех, кто легко идёт на компромисс. В эпоху, когда критика часто превращалась в идеологический донос, он умел писать так, что его разбор оставался в рамках литературы. Он был строг, даже суховат в общении. Но те, кто работал с ним бок о бок, знали: за этой внешней суровостью прячется человек, который помнит каждую строчку Есенина наизусть и может заплакать над неудачной рифмой. Он болел за слово. Каждое его выступление было актом защиты литературы от пошлости и бездарности.

Наследие
Он умер в середине душного августа 1984 года, когда Москва стояла в зное. Ушёл человек, который помнил и эпоху Гражданской, и окопы Великой Отечественной, и оттепель, и застой. Он оставил после себя не только книги и статьи. Он оставил нам принцип: критик — это не прокурор и не адвокат, критик — это свидетель. Его труды по сей день — настольная книга для тех, кто хочет понять советскую литературу не по казённым реляциям, а по живому, трепетному пульсу. Он был её совестью.

Тишина в его кабинете теперь звучит громче любых речей.
Спасибо за то, что не дал слову умереть в тишине конъюнктуры.