Альтман Иоганн Львович

1 мая 1900 - 26 февраля 1955

Иоганн Львович Альтман
1900 — 1955

Вместо Вены — Москва
Если бы в 1900 году его отец, Лев Альтман, не выбрал Одессу, а остался в австрийской части империи, мальчик мог бы стать германоязычным театральным критиком, чьи статьи печатали бы в «Neue Freie Presse». Но судьба распорядилась иначе: Иоганн родился в Российской империи, в городе, где греческий театр соседствовал с еврейскими местечками, а воздух был пропитан паром одесских булочных. Вместо венского кофехауса — приморские бульвары, вместо штирийских Альп — бескрайняя степь. Этот контраст определил всё: его язык, его темы, его трагедию.

Книги вместо синагоги
Семья Альтманов была достаточно состоятельной, чтобы дать сыну классическое гимназическое образование, но недостаточно богатой, чтобы оградить его от погромов. В детстве Иоганн мог бы стать раввином или коммерсантом — дед настаивал на изучении Торы, отец мечтал о торговом деле. Но мальчик тянулся к другому: в двенадцать лет он тайком читал Белинского, в пятнадцать — писал рецензии на спектакли гастролирующих трупп. Первая мировая война отменила планы на европейский университет — вместо этого пришёл Гражданский фронт, скитания, голод. Однако именно тогда, в хаосе, он понял: театр — это не просто развлечение, это способ осмыслить разорванную реальность.

Театр как судьба
В 1920-е Альтман мог бы уехать в Берлин, где его знание немецкой культуры и драматургии открыло бы двери в академическую среду. Он выбрал остаться в СССР. Почему? Вопрос без ответа. Возможно, из-за иллюзии, что новое общество нуждается в интеллигенции. Он стал сначала литературоведом, затем — театральным критиком, и к середине 1930-х дорос до должности ответственного редактора газеты «Советское искусство». Это была вершина. С 1937 года он возглавлял журнал «Театр». Казалось, вот она — реализованная мечта одесского мальчика. Но именно тогда началось самое страшное.

Редактор на линии огня
«Советское искусство» и «Театр» в эпоху Большого террора были не просто изданиями, а полями сражений. Каждый номер мог стать доносом. Каждая рецензия — приговором. Альтман маневрировал: печатал хвалебные статьи о соцреализме, но умудрялся не называть имена «врагов народа» в негативном контексте. Он спасал авторов, убирая их фамилии из критических статей. Он рисковал. В 1938 году его сняли с газеты, но оставили в журнале. В 1941-м, перед самой войной, он лишился и его. Вместо расстрела — ссылка в Казань. Потом — эвакуация, работа в тылу. Он выжил. Но ненадолго.

Человек, который не вписался
Иоганн Альтман был человеком парадоксальным. Родившись в еврейской семье, он всю жизнь писал на русском о русском театре. Названный Иоганном, он стал одним из главных советских театральных идеологов. Он обожал немецких экспрессионистов, но вынужден был защищать пьесы о колхозниках. В личном общении — мягкий, ироничный, любящий музыку. На посту редактора — жёсткий, требовательный, до хруста сжимающий карандаш. Его двойственность была не маской, а формой выживания. После войны он вернулся в Москву, но прежнего веса уже не имел. Сердце сдало первым.

Наследие без памятника
Он не оставил после себя громких книг. Его наследие — это газетные подшивки, пожелтевшие номера «Театра» и «Советского искусства», где между строк читается эпоха. Имена авторов, которых он спас от забвения. Пьесы, которые были напечатаны благодаря его риску. Альтман не дожил до оттепели — он умер в 1955 году, когда сталинский театр ещё царил, но уже трещал по швам. Если бы он родился в другой стране, его бы помнили как критика-эрудита. В этой стране его помнят как человека, который пытался сохранить искусство там, где его планомерно уничтожали.

Он не стал ни мучеником, ни палачом — он был тем, кто держал дверь открытой, пока дом рушился.
Спасибо за каждый номер журнала, который вышел, несмотря ни на что.