Живокини Василий Игнатьевич

1805 - 18 января 1874

Василий Игнатьевич Живокини
1805 — 18 января 1874

Последний смех
Он ушёл тихо, в свой день, 18 января 1874 года. Не на сцене, где провёл полвека, а дома, после недолгой болезни. Москва, привыкшая к его буйному комизму, к его персонажам, что выпрыгивали из рамок амплуа, осталась без своего главного весельчака. Последний значимый поступок? Возможно, это было каждое его появление на подмостках Малого театра в последние сезоны, когда уже немолодой актёр продолжал отдавать зрителю ту безудержную, почти детскую энергию смеха, которая стала его сутью и его проклятием. Он пришёл к этому финалу через жизнь, где личное имя стало сценической маской, а наследие отца-итальянца растворилось в русском водевиле.

Итальянские корни в русском снегу
Его история началась с обмана или чуда. Он был сыном итальянца, Джованни делла Мома, прибывшего в Россию в свите самого Растрелли. Но отцовская фамилия, сложная для московского слуха, не прижилась. Мальчика, рождённого уже на русской земле, записали как Живокини — искажённое, но удивительно говорящее «живо-кино» (от итал. «vivo» — живой). Так итальянская кровь и страсть к искусству получили чисто русскую, почти простонародную оболочку. Детство и юность прошли в атмосфере, где высокое искусство зодчества соседствовало с необходимостью выживать в чужой культуре, что, вероятно, и воспитало в нём обострённое чувство формы и гротеска.

Путь к подмосткам
Он не выбирал сцену — она выбрала его, как единственно возможный выход для его неукротимой натуры. Учился в Московском театральном училище, где его дарование мгновенно определили в комическое амплуа. Но это было не просто амплуа, а его естественное состояние. Дебют на сцене Императорского московского театра (будущего Малого) стал не началом карьеры, а возвращением домой. Сцена стала той территорией, где он мог быть собой — или бесчисленным множеством своих «я», каждое из которых было гиперболически искренним.

Главный комик Малого
На сцене Малого театра, в эпоху Щепкина и Мочалова, Живокини создал свою вселенную. Он был властителем водевиля и комедии. Его игра — это вихрь, физическая заразительность, когда смех рождался не только из реплик, но из каждого жеста, из гримасы, из того, как он носил костюм. Он не играл персонажей — он ими становился, наполняя условные роли ремесленников, слуг, плутоватых обывателей такой плотской, бытовой правдой, что они оживали вопреки шаблонности пьес. Критики порой пеняли ему на излишнюю буффонаду, но публика обожала безоговорочно. Он был тем магнитом, что собирал полные залы даже в слабых спектаклях.

Человек за маской
За эксцентричной маской скрывался человек сложной судьбы. Прозвище «Живо́» закрепилось за ним навсегда, характеризуя не только сценический темперамент, но, возможно, и жизненную позицию — жить быстро, ярко, отдаваясь моменту. Он нёс в себе двойственность: европейское происхождение и глубочайшую укоренённость в московский быт, жажду признания и вечную неловкость от того, что его дар считали «лёгким». Его комизм был не просто профессией, а способом существования, защитой и одновременно вызовом миру.

Наследие московского баловня
После него осталась не просто память о талантливом комике, а целый пласт театральной культуры Москвы. Он — олицетворение той самой «живой» водевильной стихии, без которой немыслим портрет театра XIX века. Его фамилия стала нарицательной для типа бесшабашного, народного, несколько грубоватого юмора. Он доказал, что смех может быть высоким искусством, если он идёт от сердца и воплощён с гениальной самоотдачей. Улица в Москве, названная его именем, — скромный, но вечный памятник актёру, который превратил свою жизнь в непрерывный, оглушительный карнавал.

Его смех, как эхо, ещё долго звучал в коридорах старого театра.
Спасибо за ту радость, что он дарил просто так, каждому, кто приходил в зал.