Згурский Валентин Арсентьевич

9 февраля 1927 - 24 октября 2014

Валентин Арсентьевич Згурский
9 февраля 1927 — 24 октября 2014

Город как крест

Его называли «хозяйственником» — словом, за которым в советской номенклатуре часто прятали людей без искры, умеющих лишь отчитываться. Но Згурский эту искру носил в себе, и она жгла ему руки. Он влюбился в Киев не как функционер, а как одержимый. И эта одержимость, смешанная с тяжелой партийной кармой, дала городу почти десятилетие сумасшедшей стройки, метро и... вечных километров очередей. Он не был ни гением, ни тираном. Он был человеком, который согласился нести неподъемный чемодан, зная, что ручка вот-вот оторвется.

Детство, пропахшее порохом

Война ворвалась в его жизнь, когда ему было четырнадцать. Не абстрактной тревогой из репродуктора, а лязгом гусениц на улицах Чернигова. Отец ушел на фронт, и мальчишка остался за старшего в семье, где голод был ежедневным гостем, а не метафорой. Он не учился — он выживал. Закончил ремесленное училище, чтобы просто иметь право на кусок хлеба. Эта жесткая выучка — работа, когда нет сил, и терпение, когда нет надежды — навсегда отпечаталась в его характере. Он знал цену не только рублю, но и часу — и никогда не прощал тем, кто тратил чужое время впустую.

🛤 Путь наверх: от мотора до трибуны

Он не делал головокружительной карьеры — он просто пахал. После войны — завод «Большевик», где он прошел путь от простого моториста до главного инженера. Он знал каждый болт в цеху, каждую мозоль на ладонях рабочих. И это знание дало ему то, чего не могла дать никакая партийная школа: чувство реальности. Позже, уже в горисполкоме, он часто срывался на подчиненных, когда видел макетные, отфотошопленные отчеты. «Вы хоть ногами по земле этой ходили?!» — кричал он, стуча кулаком по столу. Его ошибкой была не злость, а вера в то, что людей можно заставить любить порядок силой приказа.

🏗 Главное дело: Киев, которого вы не увидите

В 1979 году он стал главой Киева. И началась лихорадка. Метро — «Крещатик», «Левобережная» — строилось в авральном режиме, когда проект часто догоняла реальность. Жилые массивы — Оболонь, Троещина, Позняки — лепились из бетона так быстро, что архитекторы плакали, а Згурский требовал новых квадратных метров для тысяч людей, ютившихся в коммуналках. Он боялся не успеть. И не успевал. Слабость его была в том, что он не умел жертвовать количеством ради качества. Мосты, дороги, инфраструктура — все это он оставил в наследство, но с привкусом недостроя и вечных «заплаток». Он украсил Киев, но не вылечил его.

Человек, который не умел отдыхать

Коллеги вспоминали, что он умел слушать, но ненавидел, когда ему возражали. Его характер был соткан из противоречий: он мог устроить разнос за сломанный кран, а потом, ночью, обзванивать аварийные службы, чтобы лично убедиться, что воду дали. Он не пил, не курил, не играл в преферанс — у него просто не было на это времени. Его «хобби» был Киев. И когда в 1989 году его отправили на пенсию, он растерялся. Без ежедневной борьбы с дефицитом и бюрократией он стал просто стариком с тяжелыми воспоминаниями. Его одиночество было наградой за власть, которую он принял как долг.

🕯 Наследие: бетон и надежда

Сегодня о Згурском вспоминают по-разному: одни — с проклятиями за серые панельные дома, другие — с благодарностью за то, что они в этих домах получили отдельные квартиры. Он не был героем-освободителем. Он был чиновником-строителем, который в эпоху тотального дефицита пытался создать иллюзию изобилия. Его самая большая ошибка — вера в то, что город можно построить по плану, не спрашивая жителей. Но его самая большая победа — тысячи киевлян, которые перестали ютиться в подвалах и бараках. Он сделал их жизнь больше. И за это ему прощается многое.

Он не спас Киев от пошлости социализма, но он дал ему воздух — метры и мосты.
Спасибо за то, что, ошибаясь и срываясь, он строил, а не разрушал. Это дорогого стоит.