Загребельный Павел Архипович

25 августа 1924 - 3 февраля 2009

Павел Архипович Загребельный
1924 — 2009

Писатель, который слышал голоса веков

В киевском доме на улице Паньковской, где пахло старыми книгами и табаком, за столом сидел человек с тяжелым взглядом. Он никогда не повышал голоса, но каждое его слово весило больше, чем иные речи. Когда он брал в руки перьевую ручку — а он писал только ею, не доверяя машинке, — казалось, что в комнате затихает время. За его спиной стояли не просто стеллажи: там дышала сама история — от княгини Ольги до Богдана Хмельницкого. Он, Павел Загребельный, умел воскрешать мертвых.

Детство, выжженное войной

На хуторе под Полтавой, где ветер носил пыльцу гречихи и запах степных трав, мальчишка Павло впервые услышал, как поет земля. Отец его, простой крестьянин, знал наизусть «Кобзаря» и читал вслух по вечерам. Но идиллия кончилась в сорок первом. Семнадцатилетний парень ушел на фронт. В сорок третьем под Харьковом он попал в плен — и это было страшнее смерти. Концлагерь, лагерь смерти в Мюльберге, где людей превращали в тени. Он выжил, потому что внутри горел огонь, который не мог погасить ни один эсэсовец. Освобождение встретил в сорок пятом, но война навсегда осталась в его глазах той самой тяжестью, которую замечали все, кто с ним говорил.

Путь, вырубленный из камня

После войны он поступил в Киевский университет, но не на литературный — на факультет журналистики. Считал, что сначала надо научиться видеть правду, а потом уже плести кружева вымысла. Первые рассказы печатал в «Литературной газете», но настоящий успех пришел только в шестидесятых. Он работал редактором в издательстве, писал сценарии для кино, но главной его сценой оставалась история. Он не копался в архивах как сухарь-академик: он входил в прошлое так, будто открывал дверь в соседнюю комнату. «Я не выдумываю — я вспоминаю», — говорил он.

Главное дело: голоса прошлого, ставшие плотью

Роман «Роксолана» (1979) взорвал книжные полки. Загребельный показал Роксолану не просто наложницей султана, а женщиной с железной волей, которая правила империей из гарема. Читатели плакали и негодовали: как он мог так смело соединить факты и домыслы? Но автор стоял на своем: «История — это женщина. Ее нельзя запереть в учебнике».

«Я, Богдан» (1983) — исповедь гетмана, написанная от первого лица. Загребельный не боялся показать Хмельницкого жестоким, хитрым, но и безмерно одиноким. Книгу запрещали в Москве за «националистический уклон», но в Киеве печатали тайком, передавая из рук в руки.

Его «Диво» (1968) о Софии Киевской и «Смерть в Киеве» (1975) о князе Юрии Долгоруком стали классикой. Он умел превращать пыльные страницы летописей в живую плоть. Когда его спрашивали, как он пишет, он отвечал: «Я не пишу. Я просто слушаю, о чем говорят камни».

Личность, закаленная огнем

Он не был «удобным» писателем. Не входил в партийные круги, не кланялся начальству. В семидесятых, когда шла травля украинской интеллигенции, он защищал Василия Стуса и Ивана Дзюбу, рискуя собственной свободой. Его дом всегда был открыт для молодых литераторов, хотя сам он терпеть не мог пустых разговоров. «Литература — это не салон, это окоп», — бросал он сквозь зубы. И добавлял: «Настоящий писатель всегда один против всех».

Наследие, пережившее время

В 2004 году он стал Героем Украины, но встретил эту новость с мрачной усмешкой: «Опоздали лет на двадцать». Умер в 2009-м, сидя в кресле с книгой в руках. На столе осталась недописанная рукопись — он работал до последнего вдоха.

Его «Роксолану» до сих пор читают на двадцати языках, по его сценариям снимают фильмы. Но главное — он вернул украинцам чувство той самой, живой истории, которую не спрячешь в архивах. Он научил нас, что прошлое не умирает, а просто ждет того, кто сможет его услышать.

Он ушел в историю, которую сам же и воскресил.
Спасибо, Павле Архиповичу, за то, что вы не боялись говорить правду — даже если правду говорить было некому.