Ерёмин Алексей Григорьевич

17 марта 1919 - 12 июня 1998

Алексей Григорьевич Ерёмин
1919 — 1998

Человек из мастерской с окнами на Неву

Помню, как впервые увидел его в промозглый ленинградский день. Он стоял у мольберта в своей мастерской, и свет, падающий с высоких окон, делал его лицо похожим на античную маску — крупные черты, глубокие морщины, внимательные глаза. В руке он держал кисть, но, казалось, не столько писал, сколько вслушивался в тишину, в которую была погружена вся комната. Тогда он ещё не был Народным художником РСФСР, это звание придёт к нему лишь в 1978 году. Но в нём уже чувствовалась та особая порода людей — тех, кто умеет видеть не так, как все.

Сын своего времени

Его истоки — в крепкой, трудовой русской глубинке. Он родился в 1919 году, когда страна, ещё не оправившись от одной войны, готовилась к новой жизни. Детство его не было сладким — это было время, когда хлеб делили на всех, а мальчишки мечтали не о славе, а о том, чтобы научиться держать в руках карандаш так же твёрдо, как отец держал плуг. Но в нём жила неуёмная тяга к красоте. Он срисовывал всё, что видел: иней на окнах, лица прохожих, лошадей на деревенской улице. Никто тогда не мог предположить, что этот серьёзный, молчаливый парень станет одним из тех, кто определит лицо ленинградской школы живописи.

🖌 Путь длиною в жизнь

Он прошёл войну. Не как художник, а как солдат. И это, пожалуй, самое важное, что случилось с ним до того, как он взялся за кисть профессионально. После победы он не сразу пришёл к искусству — сначала были годы учёбы, сомнений, поисков. В Ленинградском Союзе художников его приняли не сразу, приглядывались. Слишком он был не похож на других: в его картинах не было показного пафоса, той бравурной плакатности, что была модна в те годы. Он писал жизнь. Тихие дворики, старух на лавочках, мальчишек, запускающих кораблики в лужах. Критики ворчали: «Где героика? Где размах?» А он молча выставлял полотна, и зрители замирали — потому что в этих «негероических» сюжетах была правда, от которой щемило сердце.

🏛 Главное дело: увидеть душу города

Его главным полотном стал не портрет вождя и не батальная сцена. Его главным делом был сам город — Ленинград, который он писал с какой-то щемящей, почти болезненной нежностью. Он мог часами стоять на набережной, ловя момент, когда солнце золотит шпиль Петропавловского собора, а вода в канале становится тяжёлой, как расплавленное олово. Он знал каждый переулок, каждую трещину на старой стене. «Город — это не стены, — говорил он, смеясь в усы. — Город — это люди, которые в этих стенах живут. И свет, который на них падает».

В 1978 году, когда ему присвоили звание Народного художника РСФСР, он воспринял это не как награду, а как аванс. И продолжал работать с ещё большим упорством. Его мастерская никогда не пустовала. Даже когда руки уже подводили, он всё равно приходил сюда, садился в кресло и просто смотрел на Неву, запоминая каждый её оттенок.

Тишина и характер

Он был человеком немногословным. На вернисажах держался в стороне, избегал шумных компаний. Говорили, что он мог молчать целый вечер, а потом, уже уходя, бросить фразу, которая переворачивала всё твоё представление о живописи. Он не терпел суеты и фальши. Если ему не нравилась работа ученика, он не ругал — он просто долго и печально смотрел на холст, и этого было достаточно, чтобы ученик готов был сквозь землю провалиться. Но за этой внешней суровостью скрывалась редкая доброта. Он помогал молодым художникам, не афишируя этого, мог отдать последние краски, если видел, что студент пишет что-то стоящее.

Он ушёл летом 1998 года. Ушёл тихо, как и жил, оставив после себя не шум, а тишину, полную света. Его картины разошлись по музеям и частным коллекциям, но главное — они остались в памяти тех, кто хоть раз видел его Ленинград. Не парадный, не плакатный, а живой, дышащий, с солью на губах и каплей дождя на стекле.

Спасибо ему за то, что научил нас видеть красоту в обыденном. За то, что показал: героическое — это не всегда громкие подвиги. Иногда героическое — это просто честно написанный луч солнца на старой стене.