Якубов Илья Фомич

6 июля 1919 - 18 сентября 1947

Илья Фомич Якубов
6 июля 1919 — 18 сентября 1947

Небесный заложник скорости
Лётчики, с которыми я встречался на подмосковных аэродромах, всегда делились на две породы: одни летали, как пишут, «от виража до виража», другие — словно рождались в кабине, кожей чувствуя каждый градус атаки. Илья Якубов был из вторых. Невысокий, с резкими скулами и цепким взглядом, он не выглядел героем с плаката. Но стоило ему взяться за штурвал — самолёт переставал быть машиной. Он становился продолжением его воли. В 1947 году, когда на взлётной полосе Лётно-исследовательского института разбился новейший реактивный истребитель, все, кто знал его лично, молчали. Потому что Илья не мог ошибиться. Он просто шагнул туда, куда техника ещё не доросла.

Корни из воздуха
Он родился в 1919 году в небольшом селе под Смоленском, в семье, где не было ни одного лётчика. Но воздух тех мест — низкое небо, частые туманы и ветры, выметающие пыль с просёлочных дорог — будто сам нашёптывал мальчишке: ты будешь там, наверху. В школе Илья не блистал математикой, зато мог часами смотреть на пролетающих журавлей, ощущая, как замирает сердце. Никто из учителей не удивился, когда после седьмого класса он уехал в Москву, в аэроклуб. В шестнадцать лет он уже сидел на переднем сиденье инструкторского У-2, а в девятнадцать — получил направление в военную авиацию.

Взлёт через войну
Великая Отечественная война — это не линии фронта на картах, а визг перегрузок, когда «Як» на вираже выжимает из тебя все соки. Якубов попал на Калининский фронт в 1942-м. Заместитель командира эскадрильи 653-го полка — должность, где слова излишни. Он вёл свою четвёрку в бой молча, только движением ручки. К концу 1942 года на его счету было шесть сбитых лично и ещё три в группе — но цифры не передают главного. В воздухе он умел исчезать. «Якубов — с тенью, — говорили механики. — Подойдёшь, а его уже нет, только инверсионный след тает на горизонте». В 1943-м, после ста двенадцати боевых вылетов и лично сбитых девяти самолётов противника, ему присвоили звание Героя Советского Союза. Но для самого Ильи война была лишь школой. Настоящее дело ждало впереди.

Испытание на разрыв
В 1944 году, после тяжёлого ранения, его комиссовали из строевой авиации. Но он не ушёл с неба — подался в Лётно-исследовательский институт, в Жуковский. Здесь рождалось будущее: первые реактивные машины, каждый вылет — риск, где ошибка стоит жизни. Я помню, как на испытаниях МиГ-9 Илья, в отличие от других пилотов, не пользовался стандартными таблицами перегрузок. Он выводил машину на флаттер так, что инженеры отводили глаза. «Я чувствую, когда металл начинает петь, — говорил он конструкторам. — Надо успеть до того, как песня станет криком». В 1947-м, испытывая Ла-15, он разогнал самолёт до предельных скоростей на малой высоте. Потом — флаттер, потеря управления... Илья не катапультировался. Он пытался спасти машину до последнего мгновения. И погиб вместе с ней.

Человек за штурвалом
Вне кабины он оставался замкнутым. Никаких тостов, никаких громких речей на банкетах. Если кто-то начинал рассказывать о подвигах, Илья молча вставал и выходил покурить. Только иногда, в тишине лётной столовой, я замечал, как его пальцы бессознательно вычерчивают в воздухе фигуры высшего пилотажа — бочку, иммельман, петлю. Он не говорил о смерти. Но когда осенью 1946-го разбился его товарищ по ЛИИ, Илья два дня не выходил из ангара, перебирая двигатель нового «Яка». Он верил: машина не предаст, если её любить.

Штрих на вечности
Сегодня о нём почти не пишут в учебниках. Если в Смоленске есть улица его имени — а она есть, — то только для тех, кто умеет читать по картам памяти. Но для меня, технаря, который видел, как он взлетал на рассвете, он остался живым: резкий силуэт на фоне серого неба, звук мотора — ровный, как биение пульса. Илья Якубов успел сделать главное — перевести авиацию через порог дозвуковой эры, заплатив за это самую высокую цену. Но, стоя у бетонной полосы, я всё равно жду, что услышу его голос: «От винта!» — и увижу, как тень от его машины снова скользит по земле, разрывая тишину восходящим потоком.

Память не знает перегрузок — она только крепчает с высотой.
Спасибо за то, что ты учил небо быть домом, а не клеткой.