Волошин Александр Иович

1 января 1922 - 22 сентября 1989

Александр Иович Волошин
1922 — 1989

Если бы не война
Мир мог бы сложиться так, что этот парень с Донбасса никогда не поднялся бы в небо. Родись он в иной семье — не шахтёрской, не пролетарской, а, скажем, в семье врача или инженера, — его жизнь могла бы пойти по инерции: школа, техникум, тихая должность на заводе. Но судьба распорядилась иначе: небо ждало его, и он в него вцепился зубами.

Корни из угольной пыли
Детство прошло в посёлке, где небо застилал не дым сражений, а копоть терриконов. Отец — шахтёр, человек, привыкший работать глубоко под землёй. Сын же смотрел вверх. В 1930-е, когда мальчишки по всему Союзу бредили авиацией, Волошин не был исключением. Но за его спиной стояла не Москва и не Ленинград — глухая провинция, где лётчиками становились лишь единицы. Если бы не комсомольская путёвка в аэроклуб, если бы не упрямство, переросшее в одержимость, он так и остался бы одним из многих.

Путь сквозь огонь
Война застала его девятнадцатилетним. К тому моменту он уже закончил Чугуевское военное авиационное училище — одно из тех, что работали на износ, выпуская пилотов быстрее, чем немцы успевали менять тактику. Первые боевые вылеты — это не героическая хроника, а кровавая каша: нехватка горючего, перегрузка нервов, гибель друзей. Он мог погибнуть в 1942-м, когда его «Як» изрешетили в хвост и в крыло. Мог сгореть в 1943-м, когда группа возвращалась без половины состава. Но он выжил, и к 1944-му стал заместителем командира эскадрильи 107-го гвардейского полка.

Главное дело: танков нет, есть небо
К началу 1945 года на счету Волошина было 230 боевых вылетов и 53 воздушных боя. Он лично сбил 16 самолётов противника — не рекорд, но цифра, за которой стоит ледяная дисциплина и чутьё. Его стихией была штурмовка: он не просто охотился за «мессерами», он работал по земле — по колоннам, по скоплениям техники, по переправам. В одном из вылетов, когда его группа прикрывала штурмовики, он заметил вражеский аэродром и лично уничтожил на взлёте четыре самолёта. За эту серию ударов и за то, что всегда возвращался, его представили к званию Героя. Указ подписали 27 июня 1945-го — когда война уже кончилась, но ордена ещё жгли руки.

Личность: тишина вместо бравады
Он не был из тех, кто носил ордена на груди навыпуск. После войны остался в авиации, дослужился до полковника, командовал полком. Но ветераны вспоминали: он редко рассказывал о войне. Не потому, что стеснялся, — просто считал, что война это работа, а не повод для тостов. В нём жила та самая шахтёрская сдержанность: никакой позы, никаких лишних слов. Он мог бы стать генералом, если бы умел проталкивать локтями, но он предпочёл учить молодых лётчиков — тех, кому предстояло летать уже в реактивную эпоху.

Наследие: имя на бетоне
Он ушёл в 1989-м, за несколько лет до того, как страна, за которую он воевал, распалась. В его родном посёлке его имя носит улица. На доме, где он жил, висит мемориальная доска. Но главное — не в граните. Главное в том, что его биография могла бы стать типовой для тысяч других, но он выбился из шаблона. Он не был прославленным асом вроде Покрышкина, и его имя сегодня знают только краеведы да поисковики. Однако именно такие, как он, — негромкие, упрямые, из угольной пыли и небесного огня, — держали небо над головой, пока другие смотрели в землю.

Он мог бы не взлететь — но взлетел.
Спасибо за то, что в его небе не осталось чёрных дыр.