25 августа 1901 - 8 марта 1951
Валентин Цаневич Валев
1901 — 1951
**Мастер, пришедший с юга**Он появился в наших северных мастерских как напоминание о другом солнце — более жгучем, более щедром на свет и тень. Его руки, привыкшие к теплой глине балканских равнин, учились лепить из сурового ленинградского гипса, но в каждой форме угадывалось иное происхождение. Валев не был просто скульптором; он был проводником иной пластической традиции, которая, растворившись в советском искусстве, придала ему неожиданную мягкость.
**Истоки под балканским небом**Говорили, его детство прошло в Софии, в доме, где разговаривали на языке, полном гортанных звуков. Оттуда он вынес не только фамилию, но и особое чувство монументальности, идущее от византийских фресок и народной деревянной резьбы. Эта двойная почва — болгарская и русская — определила всё. Он приехал сюда не учеником, а почти сложившимся художником, и Петроград, а затем Ленинград, стали для него не школой в обычном смысле, а полем для диалога, порой трудного, с новой реальностью.
**Путь через форму и материал**Я помню, как он работал над портретами. Не так, как многие: не выискивая «характерное», а как бы отсекая всё лишнее, чтобы обнажить костяк личности. Его студия в Академии художеств всегда была завалена эскизами — небрежными, стремительными набросками на клочках бумаги, где одной линией схвачена суть поворота головы или напряжения мышц. Он искал не внешнее сходство, а внутренний ритм. Его переход от станковой пластики к монументальной был естественным — масштаб мысли требовал большого пространства.
**Галерея современников в гипсе и бронзе**Его главными работами стали портреты. Но какие это портреты! Он лепил не парадные изображения, а почти интимные, очень живые образы. Помню его бюст Максима Горького — усталый, пронизанный мыслью, без тени ложного пафоса. Или скульптуру «Металлург» — не абстрактного героя труда, а конкретного человека, устало опершегося на перила, с лицом, на котором читается и утомление, и гордость. Он создал целую галерею лиц эпохи: писателей, учёных, рабочих. Каждый из них был личностью, а не типом. В этом была его тихая, но упрямая правда.
**Тихий бунтарь пластики**По характеру он был человеком сдержанным, даже замкнутым. На собраниях говорил мало, но когда дело касалось принципов формы, мог быть непреклонен. В его молчаливости чувствовалась не робость, а сосредоточенность. Он курил трубку, долго раскуривая её, и в эти минуты его взгляд, устремлённый на незаконченную работу, был абсолютно отрешен от окружающего мира. Он жил внутри своего ремесла, и это было его убежищем и его царством.
**Негромкое наследие**Он ушёл рано, в самом начале пятого десятка, не успев осуществить многое из задуманного. Его наследие не громкое, оно не гремит на площадях грандиозными монументами. Оно тихое, камерное и оттого, возможно, более честное. Его скульптуры хранятся в музеях — Русском, в театральном, — и в них запечатлена не официальная, а человеческая история времени. В них — дыхание, тепло, след пальцев на глине.
Его формы до сих пор хранят тепло рук, разминавших южную глину под северным небом.
Благодарим за эти честные лица, оставленные нам в вечном материале.