Устьянцев Александр Михайлович

1931 - наши дни

Александр Михайлович Устьянцев
1931 — 1993

Командир бездны
Он возвращался с моря другим. Не в смысле усталости — усталость была привычной пылью на лице, её можно было смыть. Нет, менялось что-то в самой его осанке, в глубине взгляда, который будто бы ещё несколько дней носил в себе отблеск полярной ночи и давление сотен метров водяной толщи. Мы, штабные, видели это первым делом, когда он, уже переодевшись в парадный китель с рядами орденов, заходил в кабинет. От него веяло холодом океана и тишиной, которую не нарушить никаким гулом машинного отделения.

Детство, закалённое войной
Его мальчишеские годы в Вологде были опалены не по-детски. Война пришла не в виде сводок, а в виде эшелонов с ранеными, в виде голода и бесконечного ожидания писем с фронта. Он не рассказывал об этом часто, но однажды, глядя на карту Баренцева моря, обмолвился: «Мы тогда, пацаны, всё ждали, когда же наступит тот самый перелом. Ждали своего часа». Этот час для него наступил не на суше, а на воде — он поступил в училище, выбрав самый трудный, самый закрытый путь флота.

️ Путь под перископом
Начинал он на дизельных лодках, тех самых, что ходили на одном дыхании дизелей и аккумуляторов. Помню, как он говорил о той первой «щуке» с каким-то особым уважением: «Там каждый скрип корпуса слышишь, каждую каплю конденсата. Ты срастаешься с кораблём в одно целое». Этот опыт слышания субмарины стал его главным учителем. Потом были курсы, новые назначения, переход на атомную мощь. Он осваивал её не как чудо техники, а как живой организм, у которого тоже есть нрав и характер.

Хозяин одиннадцатой флотилии
Когда он принял под командование 11-ю флотилию атомных подводных лодок, это была уже не просто должность. Это была судьба целого океанского царства, рассредоточенного в бухтах Западной Лицы и Гаджиево. Его флотилия — стальные левиафаны, носители стратегических ракет — была остриём щита страны в годы холодной войны. Он знал каждую лодку, как знают характер старого друга: у какой на третьем реакторе есть своя «песня», какая любит задирать нос при всплытии в полынье, экипаж какой особенно силён в аварийных тренировках. Его авторитет был абсолютен не потому, что он командующий, а потому, что он был из той же стали, что и корпуса его кораблей. Он умел принимать решения в условиях, когда секунды решали всё, а данные с гидроакустиков были скуднее намёка.

Личность, отлитая из тишины
Вне службы он мог показаться суровым, даже угрюмым. Но это была не угрюмость, а сосредоточенность. Его юмор был сух, точен и всегда к месту — как удар штурманского циркуля по точке на карте. Он ненавидел пафос и пустые слова. На совещаниях говорил тихо, заставляя всех прислушиваться, и каждое его слово имело вес свинца. Любил строгую классическую музыку, а в редкие моменты отдыха на берегу мог подолгу молча смотреть на море, куря свою неизменную трубку. Дым табака смешивался с запахом йода и водорослей — это был его настоящий парфюм.

Наследие глубины
После него осталась не просто флотилия. Осталась школа. Школа командиров-подводников, для которых главными критериями были не только выучка, но и ответственность, хладнокровие и та самая сросшесть с кораблём. Он ушёл в отставку, когда почувствовал, что эпоха меняется, а его сталь может не согнуться, но зазвенеть не в такт. Ушёл тихо, как уходят в автономку.

Его океанский дозор окончен.
Спасибо за глубину, которую вы охраняли для всех нас.