6 февраля 1922 - 2 августа 1991
Борис Сергеевич Угаров
1922 — 1991
**Голоса из-за мольберта**Он не говорил о себе. Сослуживцы по мастерской вспоминали: Борис Угаров умел слушать так, будто каждое слово оседало на холсте. Учителя называли его «человеком-тишиной», но тишина эта была взрывчатой — в ней зрели образы, которым предстояло греметь на всесоюзных выставках. Тот, кто стоял рядом с ним у станка, знал: Угаров не пишет историю — он расспрашивает её шёпотом, пока она не заговорит в полный голос.
**Ученик, помнящий учителя**В Ленинградской Академии художеств его наставником стал Александр Герасимов — фигура громкая, спорная, но для Угарова — абсолютный камертон. «Герасимов учил не кисти, — говорил позже сам Угаров, — а тому, как слышать эпоху». От него он взял строгость композиции, но отпустил пафос. Вместо парадных зал — коммунальные кухни, вместо трибун — лица усталых рабочих. Учитель видел в нём продолжателя, ученик же тихо уводил советскую живопись от плаката к человеческой боли.
**Соперник и брат по кисти**Их называли «двумя полюсами ленинградской школы»: Угаров и Евсей Моисеенко. Моисеенко — взрыв, экспрессия, рваный мазок; Угаров — сдержанность, почти иконописная гладь. Они спорили до хрипоты в мастерских, но выходили вместе на пленэры. Однажды Моисеенко, глядя на «Зимний пейзаж» Угарова, бросил: «Ты пишешь холод, а мне хочется в нём умереть — значит, правда». Соперничество переплавилось в уважение, и именно Моисеенко первым назвал Угарова «совестью поколения».
**Любовь, оставшаяся за рамой**О ней не говорили вслух. На портретах жены — Татьяны — нет подписей, только даты. Смотрящий видит не женщину, а состояние: ожидание, усталость, счастье, которое уже почти ушло. Она была его первым зрителем и последним критиком. Когда Угаров писал «Мать» — знаковую картину о войне, — Татьяна позировала ему, сжимая в руках похоронку на брата. «Он не просил меня плакать, — вспоминала она. — Он просто ждал, пока слёзы придут сами». Картина стала криком, а Татьяна — тишиной, в которой этот крик родился.
**Предательство, которого не случилось**В 1977 году, когда Угарова избрали президентом Академии художеств, коллега, считавшийся другом, подал в партком донос: «Угаров отходит от линии партии, увлекается формализмом». Документ затерялся — кто-то из секретарей порвал его, сказав: «Борис Сергеевич, вы слишком честны, чтобы в вас поверили». Угаров так и не узнал имени «друга». В дневнике он написал: «Когда тебя предают, рисуй. Предательство — это просто плохой композиционный ход».
**Ученики, ставшие эпохой**Он воспитал целое поколение — Ивана Годлевского, Валентину Матвееву, Юрия Кугача. Но главным учеником считал себя самого: «Я каждый день учусь у старых мастеров, у мусора на окраинах, у дождя». Ученики запомнили его правило: «Не пиши грязь — пиши правду, она и так грязна». На защите дипломов он никогда не критиковал — только задавал вопросы, после которых студенты сами переписывали работы.
**Тот, кто остался в тени**После смерти в 1991 году его имя быстро стало академическим — правильным, музейным. Но бывшие студенты собираются до сих пор и вспоминают, как Угаров в перерывах читал им Блока, а на вопрос «почему вы не пишете трибуны?» отвечал: «Потому что я пишу людей, а не декорации». В его картинах нет героев — есть тихие, измученные, прекрасные люди, которые смотрят на нас из прошлого и молчат.
Тишина продолжается. Каждый, кто видел его «1941 год» или «В мастерской художника», слышит её — многоголосую, полную боли и надежды.
Спасибо за то, что научил нас видеть человека там, где привыкли видеть только эпоху.
