Туркули Владислав Александрович

16 декабря 1923 - 2002

Владислав Александрович Туркули
1923 — 2002

Судьба, прописанная в детстве
Он родился на заснеженном севере, в Архангельской губернии, где зима длится почти полгода, а люди привыкли полагаться только на себя и на соседа. Деревня Рязаново, деревянные дома, запах смолы и печного дыма — здесь всё было настоящим: и холод, и тепло, и слово. Мальчишкой он впитывал этот суровый уклад, где каждое утро начиналось с работы, а вечером при свете лучины читали вслух книги. Отец, простой крестьянин, погиб рано, оставив семье только память о своей честности и трудовой жилке. Мать, оставшись одна, не сломилась — держала дом, поднимала детей. Именно в этих деревенских сенях, где ветер задувал в щели, а мать повторяла: «Стоять надо, Владя, стоять», — выковалась та внутренняя опора, которая потом выдержит любое железо войны.

Школа жизни перед большой войной
После школы-семилетки он уехал в райцентр, устроился учеником токаря на лесозавод. Сталь, стружка, гул станков — это был его первый бой. Он научился терпению и точности: одна ошибка — и деталь в брак. В 1941-м, когда грянула война, ему не было и восемнадцати. Но он уже знал: ждать нельзя. В августе того же года, едва исполнилось восемнадцать, он шагнул в военкомат, а оттуда — в эшелон. Сначала курсы младших лейтенантов в Череповце, потом — фронт. Двадцать третий год рождения, самый кровавый призыв, из которого выживали единицы. Он выжил, потому что уже в детстве усвоил: земля не прощает слабости, а зима — невнимательности.

Тот самый бой у плацдарма
Осенью 1944 года он уже командовал ротой. За плечами — сотни километров по разбитым дорогам, форсирование Днепра, ранения, госпитали. Но главное случилось в январе 1945-го на Сандомирском плацдарме. Рота Туркули получила приказ: держать высоту любой ценой. Немцы пошли в контратаку при поддержке танков. Восемнадцать машин — против горстки людей с гранатами и автоматами. Он не кричал, не метался. Он делал то, что делал бы в родной деревне, если бы на дом надвигался лесной пожар: спокойно, расчетливо, жестко. Когда танки прорвались к его окопу, он поднялся с гранатой — и уложил головную машину. Потом еще одну. Рота удержала высоту. Указ о присвоении звания Героя Советского Союза вышел в апреле 1945-го, а он в это время уже лежал в госпитале: очередное ранение, очередной шрам в коллекцию.

Человек, который не умел командовать, не умея слушать
После войны остался в армии. Служил в Германии, потом в Прибалтике, дослужился до подполковника. Но коллеги вспоминали о нем не как о кабинетном офицере, а как о человеке, который умел разговаривать с солдатами. Он никогда не повышал голоса — ему хватало тишины. В каждом новобранце он видел того мальчишку из Рязаново, который впервые брал в руки винтовку и боялся опозориться. Он учил их не столько стрелять, сколько выживать. Выйдя в запас, уехал в Одессу — к морю, к теплу, к покою. Работал в военкомате, воспитывал внуков. Иногда, сидя на скамейке у порта, он смотрел на чаек и молчал. Война осталась в нем, но не злостью — тихой, скупой памятью.

Наследие, не требующее слов
Он ушел в начале двухтысячных, оставив после себя не громкие мемуары, а тихую правду о том, что героизм — это не безумная храбрость. Это умение в восемнадцать лет не сломаться под гусеницами. Это привычка вставать затемно и делать свое дело, даже если никто не смотрит. В Одессе есть улица его имени, а в школьном музее родной Архангельской области хранится его фронтовое письмо матери, где он пишет: «Мама, не волнуйся. Я все стерплю. Ты же меня учила».

Он не искал славы — она сама нашла его в окопе, когда он смотрел смерти в лицо и не отвел взгляда.
Спасибо за то, что ты остался человеком там, где перестать быть человеком было проще всего.