Тихомиров Василий Дмитриевич

29 марта 1876 - 20 июня 1956

Тихомиров Василий Дмитриевич
1876 — 1956

Танцор, который не хотел танцевать
Его имя высечено в истории русского балета золотыми буквами, но путь к этому золоту был вымощен не только триумфами, но и горькими сомнениями, профессиональными завистями и мучительным осознанием того, что он — не первый. Василий Тихомиров, прима-балерина мужского пола в эпоху, когда балет был царством женщин, десятилетиями нес на своих плечах бремя быть «главным танцовщиком» Большого театра. Он был опорой, фундаментом, на котором держались спектакли, но его душа порой рвалась к чему-то иному, менее заметному, но более властному — к режиссуре.

Московский мальчик с петербургской выучкой
Родившись в купеческой семье в Москве, он был отдан в Московское театральное училище, что было скорее практичным решением, чем воплощением детской мечты. Ученичество давалось нелегко; он не был вундеркиндом. Его талант был упорным, выкованным потом, а не данным свыше. Ключевым, хоть и болезненным, поворотом стала командировка в Петербург, в Императорское театральное училище. Там, в столице балета, он впитал виртуозную технику, но навсегда остался для петербургской элиты «москвичом», человеком со стороны, которому всегда нужно доказывать свое право на первенство. Этот комплекс «провинциала» преследовал его долгие годы.

Становление через силу
Его карьера в Большом театре началась в 1893 году и развивалась стремительно, но не безоблачно. Он обладал недюжинной физической силой, феноменальным прыжком и чистой, почти академичной техникой. Публика обожала его. Однако внутри зрело недовольство. Он видел, как балетный театр начинает задыхаться в пышных, но пустых академизмом спектаклях-дивертисментах. Ему, танцовщику-атлету, претила роль украшения. Он жаждал драмы, осмысленного действия, где танец был бы не самоцелью, а языком страстей. Это внутреннее противоречие — блестящий исполнитель, томящийся по режиссерской власти, — стало главным двигателем его дальнейшей судьбы.

Главное дело: между сценой и закулисьем
Пиком его исполнительской карьеры, без сомнения, стало партнерство с Екатериной Гельцер. Их дуэт был эталоном мощи и страсти. Но истинное призвание Тихомиров начал реализовывать, лишь получив власть балетмейстера. Он возглавил балетную труппу Большого в 1925 году. Его главной работой стала постановка «Красного мака» (1927) — первого советского «агитбалета». Спектакль был гигантским, помпезным, идеологически выверенным и… спорным с художественной точки зрения. Тихомиров, мечтавший о драме, оказался заложником госзаказа на монументальную пропаганду. Он сделал это блестяще с точки зрения масштаба и организации, но заплатил цену: его имя навсегда связано с эстетикой соцреализма в балете, которую многие критиковали за тяжеловесность и плакатность. В этой работе сошлись все его противоречия: желание новаторства и вынужденное следование канону, власть и несвобода.

Характер: фундамент, а не шпиль
Он не был гением-одиночкой вроде Фокина или легкомысленным сердцеедом. Тихомиров был человеком системы — сначала императорской, затем советской. Его сила была в невероятной работоспособности, дисциплине и ответственности. Он мог быть жестким руководителем, ревниво охраняя свой авторитет. Его слабостью была perhaps чрезмерная серьезность, некоторая прямолинейность художественного мышления. Он сомневался в своем хореографическом даре, но железной волей заставлял себя делать то, что считал нужным для театра. Его уважали, порою побаивались, но редко обожали безоглядно. Он был столпом, а не иконой.

Наследие: мост между эпохами
Тихомиров прожил уникальную жизнь, соединив две несоединимые эпохи: он был ведущим премьером царского балета и главным постановщиком балета сталинского. Он сохранил школу и труппу Большого театра в годы революционной ломки, дав ей новую, пусть и спорную, форму существования. Его ученики, среди которых была великая Марина Семенова, стали следующей легендой. Он доказал, что артист может не просто подчиниться времени, но и активно, хотя и с компромиссами, формировать его облик.

Его сцена давно опустела, но тень от его прыжка все еще лежит на ней.
Спасибо за ту прочность, на которой держалось искусство, когда все вокруг рушилось.