Тартышев Никифор Никифорович

12 марта 1920 - 8 января 2008

Никифор Никифорович Тартышев
1920 — 2008

Тот, кто строил, но не верил в вечность
Партийный работник, у которого за плечами не только трибуны и кабинеты, но и реальная стройка, и холодные окопы войны. Он вырос из земли, и никогда не пытался оторваться от неё окончательно — даже когда заседал в ЦК. Но за блестящей карьерой пряталась тень вечного компромисса: между партийной истиной и собственным чувством справедливости. Он знал, что идеи живут ровно до тех пор, пока их не начинают обслуживать.

Детство, где не было выбора
Он родился на Алтае, в крестьянской семье, где знали счёт каждой копейке и каждой минуте светового дня. Отец погиб, когда мальчику едва исполнилось шесть — и детство кончилось. Его не баловали книжками, но он глотал их тайком, при свете лучины, когда все уже спали. Школа стала его спасением, а учитель — единственным авторитетом. Никифор уже тогда, подростком, понял: чтобы выбраться из бедности, нужно либо стать жестоким, либо стать незаменимым. Он выбрал второе — и не прогадал.

Путь от станка до трибуны
Работа на железной дороге закалила его так, как не закалил бы ни один институт. Он знал, чем пахнет солярка и как скрипит ржавый рельс на морозе. Война забросила его на Калининский фронт — и он снова выжил, хотя не раз смотрел смерти в лицо. После победы его заметили, выдвинули на хозяйственную работу. Он не сразу стал партийцем — сначала он был просто инженером, который хотел, чтобы поезда ходили вовремя. Партия взяла его не за лояльность — за хватку.

Главное дело: Чита и Киргизия
Он возглавил Читинский промышленный обком в самый разгар хрущёвской «реформы» — когда промышленность отделили от сельского хозяйства, и начался хаос. Тартышев не строил воздушных замков. Он латал дыры: таскал стройматериалы, договаривался, пилил и ругался. При нём в Забайкалье начали строить новые заводы — но не все планы сбылись. Потом — Киргизия. Второй секретарь ЦК республики — это не почёт, это работа пахарем. Он курировал экономику, и многие до сих пор вспоминают, как он лично выезжал на стройки, не боясь испачкать костюм. Но он же допустил ошибки: недоглядел, прогнулся под центр, когда надо было отстаивать республику. Он это помнил и, говорят, мучился.

Человек, который не умел прощать себе
Тартышев был жёстким — но не злым. Подчинённые боялись его крика, но знали: если он сказал, что поможет — поможет, даже если для этого придётся позвонить в Москву. Он не терпел вранья, но сам иногда врал — по должности, ради «общей линии». Эта двойственность разъедала его изнутри. Он пил, как многие тогда, — в меру, но с горечью. И оставил мемуары, где, скрепя сердце, признавался: «Я не всегда поступал правильно. Но я всегда знал, что правильно».

Наследие с трещиной
Сегодня имя Тартышева почти забыто. На Читинском вокзале не висит его портрет, в Киргизии о нём вспоминают разве что историки. Но те, кто работал с ним — инженеры, прорабы, секретари райкомов — до сих пор говорят о нём не как о «деятеле», а как о «нашем Никифоре Никифорыче». Он не оставил заводов, которые работают вечно, и доктрин, которые изучают студенты. Он оставил другое: память о том, что можно быть партийным чиновником и не перестать быть человеком. Пусть и с трещиной.

Память о нём — не памятник, а ровный стук колёс по рельсам. Такой, какой он любил.
Спасибо за то, что ты не притворялся святым.