1 июля 1885 - 25 сентября 1950
Александр Яковлевич Таиров
1885 — 1950
**То, что осталось за занавесом**После него остался не просто театр, а целая вселенная, которую он выстроил на крошечном пятачке сцены. Камерный театр, просуществовавший три с половиной десятилетия, стал не учреждением, а живым организмом, дышавшим его волей. Остались легендарные спектакли — «Фамира-кифарэд», «Оптимистическая трагедия», «Мадам Бовари», — каждый из которых был манифестом. Осталась школа актёра-синтетика, способного и петь, и танцевать, и владеть словом с виртуозностью музыканта. И осталась память о человеке, который верил, что театр — это храм, а режиссёр — его верховный жрец, не подвластный сиюминутным ветрам.
**Истоки в провинциальной тишине**Он пришёл в мир под именем Корнблит, в Ромнах Полтавской губернии, в семье учителя. Будущее, казалось, было предопределено: юриспруденция в Киевском университете. Но под сводами лекционных залов уже звучали другие голоса — голоса со сцен любительских кружков. Право, с его строгими параграфами, не могло удержать того, чья душа рвалась к игре, к преображению, к созданию иных реальностей. Провинциальный юноша уже носил в себе зародыш будущего Камерного театра — острое чувство формы и жажду синтеза искусств.
**Путь к своему храму**Москва встретила его суетой студий и экспериментальных площадок. Он играл у Мейерхольда, впитывая уроки условного театра, но внутренне уже спорил с учителем. Его манила не биомеханика, а синтез — слияние драмы, музыки, пластики, живописи в едином ритмическом рисунке. В 1914 году, в разгар истерии начинающейся мировой войны, он, вместе с группой единомышленников, открывает двери своего детища — Московского Камерного театра. Это был вызов. Вызов бытовому театру, психологизму Художественного, грубой плакатности агиток. Его театр должен был стать оазисом высокой театральной культуры.
**Камера как Вселенная**Художественное руководство Камерным театром стало делом всей его жизни, тотальным служением. Он не ставил пьесы — он создавал миры. Мир античной трагедии в «Фамире-кифарэде», где хор двигался, как архитектурный фриз. Мир романтической страсти в «Адриенне Лекувреёр» с Алисой Коонен, его музой и женой, в главной роли. Мир революционной героики в «Оптимистической трагедии», где пафос был очищен от лубочности и возведён в степень мифа. Таиров искал «неореализм» — театральную правду, которая выше бытового правдоподобия. Его сцена была местом для виртуозов, для актёров, чьё тело и голос становились совершенным инструментом.
**Характер: железо и бархат**В нём уживались несоединимые, казалось бы, черты. Непоколебимая, почти тираническая воля режиссёра-демиурга, выстраивавшего каждый жест, каждый вздох. И тончайшее, ранимое понимание искусства, его хрупкой красоты. Он мог быть безжалостен в работе, требуя невозможного, и бесконечно предан своим актёрам, своему театру, который был для него крепостью в меняющемся мире. Эта крепость, увы, не была неприступной.
**Тень на закате**Наследие Таирова — это и история сопротивления. С конца 1920-х годов его эстетика, его «формализм» и «эстетство» всё чаще становились мишенью для разгромной критики. Постановление 1949 года о борьбе с космополитизмом стало смертельным ударом. Камерный театр был закрыт, переименован. Мастер, чьё имя было синонимом театральной свободы и высочайшего профессионализма, оказался не у дел. Это поражение сломило его физически. Он ушёл через год после разгрома своего детища.
Его театр растворился в воздухе, как духи после спектакля, но его аромат витает в русском театре до сих пор.
Благодарность — за каждую сотворённую им на сцене совершенную форму, за непокорённую мечту о театре как высшей реальности.
