11 июня 1914 - 3 декабря 1997
Юрий Вячеславович Сотник
1914 — 1997
**Мастер смеха и тихой грусти**Он не был похож на классического «детского писателя» из школьных хрестоматий. Встречая его в переулках Арбата или в читальном зале библиотеки, можно было принять за скромного инженера или архивного работника: спокойный взгляд, неизменная кепка, неторопливая походка. Но стоило ему заговорить — а говорил он тихо, с легкой усмешкой в уголках глаз, — как мир вокруг наполнялся невероятными историями. Он был тем, кто умел разглядеть авантюрную душу в самом заурядном дворе и превратить обыкновенную шалость в эпическое приключение.
**Мальчик с Чистых прудов**Его детство пахло типографской краской и московскими булочными. Он рос в самом сердце столицы, на Чистых прудах, в семье, где ценили слово: отец был журналистом. Москва двадцатых — это не парадный город, а бесконечная стройка дворовых миров. Мы, мальчишки его поколения, узнавали свои дворы в его рассказах: те же сараи, превращенные в космические корабли, те же тайные общества по спасению мира, те же комичные и героические попытки приручить бродячего пса или смастерить подводную лодку из бадей. Его школа жизни проходила не в тиши кабинетов, а в гуле арбатских переулков.
**Путь через газетную строку**Он пришел в литературу не сразу и не прямым путем. Сначала была работа в газете «Вперёд», затерянной где-то на стройках, потом — долгие годы в «Пионерской правде». Это была отличная школа: нужно было писать быстро, точно и интересно для самого непоседливого читателя. Я помню, как его первые рассказы появлялись в журналах — «Пионер», «Костер». Они были будто выхвачены из жизни: вот мальчишка, который, чтобы казаться взрослее, приклеил себе усы из смолы, а вот компания друзей, решивших вырастить дома крокодила. В них не было назидательности, зато было море понимания и того самого, настоящего, смеха.
**Архитектор веселых катастроф**Его главные книги — «Эликсир Купрума Эса», «Приключение не удалось», «Ясновидящая, или Эта ужасная «улица» — стали для нас, послевоенных ребят, окном в нормальное детство. Время было суровое, а его герои — Лида, Вовка, Генка — озорничали, фантазировали, попадали в нелепые переделки и всегда выходили из них с честью и новым знанием о дружбе. Он строил сюжеты как мастер: каждая «катастрофа» — будь то взрыв самодельной ракеты или побег циркового льва — была логична и узнаваема. Его пьесы «Одиннадцать неизвестных» и «Внучка ангела» с успехом шли в ТЮЗах, даря ту же радость узнавания и сочувствия.
**Тихий наблюдатель**По характеру он был созерцателем. Не любил шумных сборищ, предпочитал им прогулку или тихую беседу. На творческих встречах он не декларировал высоких истин, а скорее, смущенно улыбаясь, отвечал на каверзные вопросы ребятни. В его кабинете всегда царил идеальный порядок, но в этом порядке жила буйная фантазия. Он умел слушать и слышать — может быть, поэтому диалоги его героев такие живые, а их проделки так правдоподобны.
**Вечный двигатель детства**Сегодня его книги, переизданные, стоят на полках рядом с современными бестселлерами. И что удивительно — они не стареют. Потому что он писал не про пионеров или советскую школу, а про вечные вещи: про первую влюбленность, про предательство и верность, про конфликт мечты и реальности. Его юмор — добрый, беззлобный, идущий от понимания человеческой природы, — оказался долговечнее многих идеологических конструкций. Он оставил после себя не сборник моралей, а целую вселенную, где каждый читатель может найти своего Вовку или Генку.
Его смех, тихий и мудрый, все еще звучит со страниц.
Спасибо, что подарил нам право на озорство и веру в хороший конец.
