13 мая 1942 - 8 октября 2011
Нина Ивановна Сорокина
1942 — 2011
Та, что выходила на сцену, словно на свидание с вечностьюОна появлялась из-за кулис, и воздух в зале менялся. Не было ни громких объявлений, ни помпезных увертюр — просто шаг, и вот уже весь Большой театр замирает, забывая дышать. Нина Сорокина не танцевала, она жила в танце, и эта жизнь была такой полной, такой щедрой, что зрители выходили после спектакля потрясёнными, будто сами только что пережили любовь или предательство. На сцене она была не балериной, а самой сутью женственности, сплетённой из воздуха и боли.
Девочка из военного года, нашедшая свой станокТот, кто видел её в детстве, запомнил бы худенькую, не по годам серьёзную девочку. Родилась она в самый разгар войны, в 1942-м, когда страна выживала, а матери учились кормить детей одной верой в будущее. В тесной коммуналке, где на всех одна керосинка и одна мечта, она впервые встала к станку. Не к балетному, нет — к самодельному, из табуретки и палки. Никто тогда не мог подумать, что эта девочка, которой не хватало еды, будет носить на своих плечах всю красоту советского балета. Её первая учительница заметила не столько растяжку, сколько странный, почти взрослый огонь в глазах — тот, что не гаснет, даже когда гаснут софиты.
Путь, вымощенный потом и звёздной пыльюВ Московское хореографическое училище её приняли не за стать — за одержимость. Педагоги вспоминали, что она не уходила из зала, пока не падала от усталости. Но это не было фанатизмом — это была любовь. В 1961 году, сразу после выпуска, её взяли в труппу Большого театра. И тут началось то, что нельзя объяснить словами. Она не прыгала выше всех и не делала немыслимых фуэте — она делала то, что не умел никто: она заставляла зрителя забыть, что на сцене артистка. Казалось, вот-вот, и она сломается, упадёт, но чудо случалось каждый вечер. В 1964 году она уже танцевала Одетту-Одиллию, и это было не выступление, а откровение.
Главное дело: когда танец становится молитвойЕё партии — это отдельная вселенная. Китри в «Дон Кихоте» закручивала зал в вихре испанской страсти. Жизель — не умирала, а таяла, оставляя на сцене только свет. Нина Сорокина первой среди советских балерин станцевала Джульетту у Лавровского, и её Джульетта была не куклой, а девочкой, которая действительно разбила бы сердце, если б не театр. Она объездила весь мир — Лондон, Нью-Йорк, Париж. В 1987 году ей дали звание Народной артистки СССР, но к тому времени она уже была народной в душах тех, кто хоть раз видел её на сцене. А потом, когда тело перестало слушаться, она ушла в педагогику — учить других той самой одержимости, которой жила сама.
Характер: железо под лебяжьим пухомТе, кто знал её за кулисами, говорили: она была тихой, даже застенчивой. Никаких капризов, никакой звёздной болезни. Но на репетициях этот шёпот превращался в сталь. Она могла повторять одно па десять, двадцать, сто раз, пока мышцы не запоминали музыку. У неё не было громких скандалов или романов, о которых шептались в фойе. Была только работа. И какая-то невероятная, щемящая доброта, которую она прятала за строгостью. Она никогда не отказывала молодым, тратила часы, объясняя то, что чувствовала кожей. Её ученики вспоминали, что от неё пахло не духами, а канифолью и потом — запахом настоящего труда.
Тишина после финального поклонаОна ушла осенью 2011 года. В зале, где прощались, было тихо — не от горя, а от благодарности. Нина Сорокина не оставила после себя скандалов или разоблачений. Она оставила то, что нельзя потрогать — ощущение, что в мире есть люди, для которых красота — это работа, а работа — это жизнь. Её уже нет на сцене, но когда в Большом театре гаснет свет и оркестр начинает вступление к «Лебединому озеру», те, кто помнит, всё ещё видят её силуэт в белой пачке — лёгкий, почти прозрачный, но такой настоящий.
Память живёт там, где всё ещё звучит её музыка.
Спасибо за то, что научили нас видеть душу в каждом жесте.
